Я приехал в Нью-Йорк посмотреть статую Свободы и кузена Мануэля, покинувшего Филиппины шестнадцать лет тому назад. В Интернэшнл Хаус места для меня не нашлось. Начались занятия на летних курсах, и с жильем было туго. Даже мольба «Я — филиппинец!» не возымела действия. Коррехидор32 давным-давно пал, и журнал «Лайф» поместил фотографию — генерал Уэйнрайт сдается японцам в Батаане и еще одну — мои низкорослые соотечественники идут навстречу врагу с развевающимися белыми флагами.
Мне пришлось заночевать в отеле. Жара была как летом на Филиппинах. Я спрятал голову под подушку, но рев поездов наземной железной дороги не давал уснуть; я так и пролежал всю ночь без сна, размышляя о доме и детстве, о железных дорогах за белеными стенами, о поездах, бегущих ночью в ближние и дальние края.
В угловой комнате в другом крыле здания белая женщина, лежа на кровати, читала при свете лампы; мне почему-то захотелось узнать, видела ли она уже статую Свободы.
Я так и уехал, толком не разглядев ее, зато повидал кузена Мануэля.
Лето было в разгаре, и духота стояла такая же, как в первую бессонную ночь в Нью-Йорке. Хоть солнце и светило над Гудзоном, дело шло к вечеру, когда я наконец разыскал жилье Мануэля. Я очень волновался: какой будет наша встреча после стольких лет разлуки?
Мануэль знал, что я в Нью-Йорке.
— Жду тебя, приезжай как можно скорей, — сказал он по телефону.
Мне хотелось верить, что ему и впрямь не терпится поглядеть на меня. Я постучал в дверь и замер, выжидая. Какой он — изменился или нет? О чем с ним говорить? Может, лучше скрыть от него, что его мать умерла, а единственный брат находился в туберкулезном санатории, когда я уезжал? Я постучал снова.
— Кто там? — донеслось из комнаты.
Странно, но я сразу узнал его голос. По телефону он показался мне чужим.
— Это я, Бен.
Я приставил ухо к двери, чтоб еще раз услышать голос Мануэля. Мы были с ним как братья, хоть он и старше меня. Дверь медленно отворилась.
— Бен! — Мануэль втащил меня в комнату и захлопнул дверь. Мы обнялись, но я так и не смог выговорить его имени: перехватило дыхание. Мануэль усадил меня, я оглянулся и увидел девушку; она сидела на кровати и раскладывала карты.
Комнатушка была маленькая, душная, меньше моего номера в отеле. Шторы прикрывали какие-то чудные окна, посредине стоял стол, два стула, у двери — холодильник. Из окна был виден внутренний двор с высохшей травой, а дальше — стены, стены, стены...
Мануэль был точно такой, каким я его себе представлял, — высокий, стройный. Одет в тон — шелковая голубая рубашка и светло-голубые брюки без манжет. На руке — золотые часы. Мануэль улыбнулся и сказал, повысив голос, чтобы перекричать приемник на тумбочке у кровати:
— А ты совсем не изменился, — и, обернувшись к девушке, добавил: — выключи!
Она приглушила звук. Девушка была беленькая и очень худая.
— Ах, да, — Мануэль будто спохватился, что в комнате кто-то есть, кроме нас. — Это Элен. Элен, это Бен, мой братишка.
Элен посмотрела на меня и улыбнулась. Зубы у нее красотой не отличались.
— Господи, ну и пекло, — сказал Мануэль, направляясь к холодильнику. Он отворил дверцу, заглянул внутрь. — Надо же, кто бы подумал, что через шестнадцать лет мы с тобой встретимся в Нью-Йорке!
Я был счастлив. Мануэль совсем не изменился, повторял я про себя. Те же толстые улыбчивые губы. Те же темные глубокие глаза, совсем как у моей матери.
— Как тебе Америка? — спросил он, ставя на стол бутылки с пивом.
— Хочешь сказать — Нью-Йорк?
— Это и есть Америка.
— Хороший город.
Я подумал, что Мануэль выглядит лучше своего брата — того, в санатории на Филиппинах. Мануэль такой моложавый, не скажешь, что ему уже тридцать пять.
— Как зиму пережили? Холодно было? — Мануэль говорил по-английски бегло — настоящий американец! Мне стало стыдно за свой акцент. — В Нью-Йорке тоже случаются холода, — продолжал он, ставя на стол стаканы.
По радио пел негритянский певец — с надрывом, будто прощаясь с жизнью. Я сидел спиной к девушке, но каждый раз, взглянув в зеркало над комодом, видел, как она тасует карты и раскладывает их на кровати.
— Выпьем? — предложил Мануэль.
Я помотал головой. Он снисходительно засмеялся и снова заглянул в холодильник. ,
— Учись пить, Бен, это Америка!
Поставив на стол бутылки содовой, Мануэль откупорил одну и наполнил мой стакан.
— А я предпочитаю пиво. — Мануэль откупорил другую бутылку.
Холодный напиток приятно освежил ссохшееся горло, и я залпом выпил чуть ли не все разом.
— Чертовски приятное пойло, — молвил он, кивнув на мой стакан, — но не забористое.
— Дай бутылку, — попросила Элен.
— Бери, — отозвался Мануэль, не сводя с меня ласкового взгляда.
В комнате воцарилось молчание, лишь тихо лилась песня, да звякнул колпачок откупоренной Элен бутылки. Она снова взялась за карты.
— Да-а, — протянул я, не зная, что сказать.
— Как настроение после Перл-Харбор?
— Хотел бросить учебу.
— Тяжелые времена, — покачал головой Мануэль. — Держу пари, не раз с тех пор слезами умывался?
— Случалось, — признался я. — А ты — нет?
— За эти шестнадцать лет, Бен, я все слезы выплакал.
