Стены в комнате были голые, если не считать маленькой акварели в рамке, изображавшей вид Венеции.
— Не моя. — Мануэль ткнул стаканом в сторону картины. — Висела здесь, когда я поселился в этой клетушке. Смешно сказать, сначала всюду таскал за собой в бумажнике фотографии отца, матери, брата Берто. Потом увеличил их, окантовал по моде, выставил на комод. Бывало, заскучаю по дому и гляжу, гляжу на них. Черт подери, если б я заклинился на этом, наверняка рехнулся бы.
Теперь на комоде стояла фотография Мануэля, обнимавшего полнотелую американскую девицу в купальном костюме.
— Ты когда писал домой в последний раз? — спросил я.
— Дай подумать... Лет пять тому назад. Да, примерно так.
— Помню. Вдруг ни с того ни с сего наши потеряли с тобой всякую связь. Почему ты бросил им писать?
— Да как тебе сказать... Пропала охота, писать-то не о чем. Что, удивляешься?
— Нет, — выдавил я из себя. Я не сказал: Мануэль, я был возле твоей умирающей матери. Ей выпала тяжелая смерть. Рак. Люди говорят — из-за тебя. Все крепилась, хотела повидать сыночка, прежде чем умрет. А перед отъездом из Манилы навестил Берто в санатории. Ходячий скелет. Съезди, говорит, за меня к брату, передай привет.
— Что с тобой? — насторожился Мануэль.
— Ничего, — буркнул я, вытирая лицо. — Душно здесь.
— Мне, наверно, следует поинтересоваться, как там отец, мать, Берто, — Мануэль будто не слышал моих слов. — Что, плохие новости? Выкладывай, Бен, я все выдержу, можешь не сомневаться. Положим, они все умерли — что поделаешь? Положим, еще живы — какая разница? Говорят, в тех краях сейчас лучше быть мертвым, чем живым. — Мануэль смолк, будто его враз одолела усталость, потом добавил: — Угощайся, попробуй пива, братишка, оно тебе не повредит.
И выведет пастух овечек в поле,
И расцветет долина по весне, —
тихо и проникновенно пел певец по радио.
— Да, кстати, — встрепенулся Мануэль, — в одном из последних писем они сообщали про страшный ураган.
— Это было давно, пять-шесть лет тому назад. Ужасный был ураган. Смел целый город. Потом — наводнение. Песку нанесло на рисовые поля — пропасть! Много домов пострадало, но ваш устоял.
Мануэль оживился, просветлел лицом.
— Добрый старый дом! — Мануэль одобрительно взмахнул рукой. — Здоровенные сваи, толстые прочные стены из дерева. Этот дом — вечный, ясное дело. Ты знаешь, сколько он уже стоит? Лет сто, я не шучу. Сколько там людей жило-пережило, сколько умерло! Глядишь, в добром старом доме скоро останутся только призраки. Но моего среди них не будет, нет, сэр, — покачал головой Мануэль.
И тут я заметил форму посыльного, висевшую возле туалета.
Мануэль перехватил мой взгляд и рассмеялся.
— Призрак в форменной одежде посыльного — ну и потеха!
Он хотел выпить пива, но пива в холодильнике не оказалось. Мануэль чертыхнулся. Содовая вода в моем стакане нагрелась, дышать в комнате было нечем.
— Да, да, — бормотал Мануэль, глядя на пустой стакан. — Дом что надо, первостатейный дом. Покрепче церкви будет. А ты знаешь, наш прадедушка был очень богат, вот и построил дом дороже церкви, но...
— С церкви ураганом снесло крышу, — вспомнил я.
— Да ну! Подумать только! Досталось, наверно, старому падре. А помнишь, мы прислуживали ему по воскресеньям?
Я улыбнулся, представив, как это было. Кузен вдруг расхохотался, да так громко, что девушка удивленно взглянула на него.
— Если б старик знал, что я всегда ухитрялся до него причаститься, — заливался Мануэль. — Может, благодаря ему я и стал таким докой по части выпивки!
Девушка, наклонившись, протянула руку к приемнику, и смех моего нечестивого кузена заглушила песня и аплодисменты публики из техасской глубинки. Мануэль принялся отбивать ногой ритм.
На полу валялась газета, я наклонился, пытаясь разобрать заголовок.
— Ты к каким частям приписан? — спросил Мануэль.
— У меня 11-А — отсрочка от призыва по броне. Получил как учащийся. А ты?
— Я — большая шишка. — Мануэль отвесил мне церемонный поклон, словно придворный кавалер — знатной даме. — Президент Соединенных Штатов Америки приветствует Мануэля Буэнависту! — И, распрямившись, добавил серьезно: — Меня, понимаешь, вот-вот призовут.
— Ну и как ты?
— Я? Готов. Готов умереть за свою страну! — воскликнул Мануэль, пародируя уличного оратора.
— Он спятил, — подала голос Элен.
— Заткнись! Я иду умирать за родину! — торжественно произнес Мануэль и закатил паузу, точно актер, позабывший текст. — Вот дьявол, где же моя родина? Помнишь, мы, бывало, пели в школе... — И он запел:
Тебя пою, моя страна,
Любимая страна Свободы!
— Ну и псих,— усмехнулась Элен.— Это ж про Америку!
— Так какую же мы пели песню? «Букет роз»?.. Да, парень, какие песни мы пели в школе! Теперь уж ничего похожего не услышишь. Наша школьная программа...
В комнате по-прежнему стояла невыносимая духота, но воспоминания Мануэля захватили и меня. Мануэль единственный из всех ребят в нашем городке играл на скрипке. Еще бахвалился, что станет великим скрипачом.
— Ты ведь взял с собой скрипку, Мануэль, — вдруг вспомнил я.
