Почувствовав подходящий момент, я словно кролика из шляпы достал английские бумаги с заметками о ружейных пистонах, описание «перечницы» — двоюродной бабушки револьвера, и как из неё сделать настоящий револьвер, с вращающимся барабаном и латунными гильзами. Прости, дружище Кольт, не у тебя в этом мире первенство.
— Вижу, не ошибся в вас всех. Дерзайте. Только, тс-с-с! — заводчик понизил голос. — Чтоб за стены Выйского слух о пароходе и револьверах не вышел. Поначалу дилижанс сочиняйте, многоствол отдельно. И да поможет нам Бог.
Вечером в демидовском доме мы крепко отметили. До сего дня у нас были только разговоры. Сейчас мы сделали первый и незаметный пока шажок к русской Вандее. Когда следующие шаги станут миру известны, ни Пестель, ни Строганов нас не пощадят.
Светлая голова Демидова продолжала упорно работать, несмотря на три чарочки под вяленую дичь с солёными огурчиками.
— Слушай, Платон. Черепановы да Кулибин — люди с Божьим даром. Однако прав был отец, расчёт здесь нужен. Пётр Иванович, спору нет, человек грамотный, образованный, но и ему паровые машины да пушки в новинку. Далеко наука вперёд шагнула, не угонишься. Нет больше всезнаек, каждый лишь в своём огороде корифей. А как о земляке забыл нижегородском? Позор! Лобачевский Николай Иванович, светлая голова, непременно подсобить может. Расчёты — его вотчина. Осталось привлечь Лобачевского, интерес пробудить. Завтра же ему отпишусь!
Наверняка и другие есть. Жаль, не знал я истории Руси досконально. Вот если бы попал сюда с ноутбуком, да в нём половина русской Википедии закачано, и из лейденских банок батарею на девятнадцать вольт соорудить, чтоб аккумулятор заряжать, когда сядет, всех академиков бы уделал. Мечты-мечты… Моя любимая эпоха наполеоновских войн канула в прошлое. Дальше — наощупь. Больше надежды на великих земляков, раньше — предков, теперь — моих современников. Зуб даю, в двадцать первом веке Паша Демидов если не Илона Маска, то любого российского олигарха-миллиардера за пояс заткнул бы.
Или это четвёртая чарка во мне так разбудила приязнь к собутыльнику?
Хрустнув огурчиком, мой визави вдруг вспомнил:
— Платон, ты, говорят, знатный певец был. Я, загуляв, цыган зову. Но цыгане — не русские, понимаешь? Можешь для меня спеть? Прикажу гитару принести. Параша! Неси барину гитару!
Сложно… После двенадцатого года брал гитару в руки считанные разы. Демидовская шестиструнка была ничего, но, конечно, куда проще, чем та в двенадцатом, отобранная из награбленного французами барахла.
— Павел, ты же в кавалергардах служил? Вот, как специально для тебя.
Демидов опрокинул по пятой и даже слезу пустил.
— Век недолог… Я понимаю ведь, Платон, опасное мы с тобой дело затеяли. Страшное. Неровен час — головы лишимся. Ради чего? Ради России? Поймёт ли она нас…
— Во славу русскую и за свободу, брат. Оно того стоит.
Я снова ударил по струнам, вспоминая вещь, много раз слышанную в исполнении Аллы Пугачёвой. Грешен — считал примадонну пенсионеркой, сошедшей со сцены, а она вдруг выдала такое! Песню потом перепели многие, и в России, и в Украине, и у нас в Беларуси, но Алла была первой — низкий ей за это поклон до земли.
Нас бьют — мы летаем от боли всё выше, Крыло расправляя над собственной крышей. Нас бьют — мы летаем, смеемся и плачем, Внизу оставляя свои неудачи.
Пусть врут, что крепчаем от новых предательств, Подбитый изменой не ждет доказательств. Кто крыльев лишился — боится влюбляться, Но должен над страхом потери подняться.
Демидов даже спрашивать не стал, кто такие пилоты. Грузно поднялся, обошёл стол и обнял меня.
— Побольше бы таких песен, Платон. Чтоб эсесовцы, их заслышав, от одного нашего пения разбегались.
Одного пения мало. И даже подшофе я помнил, что свободу вырывают одни, пользуются ей совсем другие, зачастую не так, как грезилось в мечтах вырывальщикам.
В начале весны Россия забурлила, но вяло пока. Бунты крестьян, военных поселенцев да бывших крепостных рабочих, на свободе оказавшихся, зато без куска хлеба, пресекались жестоко и быстро. Казачья сотня К.Г.Б. налетала шашки наголо, и немногие в живых оставшиеся враз утрачивали вкус к смуте. Оттого Строганов позволил себе сбросить напряженье последнего полугодия. А в начале апреля получил чуть пахнущее парижскими духами письмо отобедать в субботу в доме Шишковых.
