Огорчённый намёком на избыток придворной лести, Жуковский, негодуя, воскликнул:
— Как же вы судить можете, Александр Сергеевич! Вы середину не слышали.
Пушкин чуть улыбнулся, не желая громко насмехаться в траурной зале. Он не сомневался, что середина сочинения ничуть не отличается от финала, где жирный и опустившийся Демидов дважды обозван «прекрасным».
Впрочем, о человеке нужно судить по его делам, внешность и дурные манеры меньшее значат. Аграфена Юрьевна не раз слышала от Платона Сергеевича: премьер-купец был, наверно, одним из лучших российских державных мужей. И правда, он за отпущенный ему недолгий час смог наладить государственные дела, оставшиеся после фюрера в совершенном хаосе, вернул стране уважение соседей, а развитие железного и парового промысла вывело обычно отсталую Русь чуть ли не вровень с Британией. Да, Демидов отличался редким сладострастием, пустился во все тяжкие, отвергнутый и Шишковой-Строгановой, и Шарлоттой, страдал обжорством, последний год — неумеренной тягой к крепкому вину. Столь любовно пополняемая им казна, результат благих начинаний, хорошо и опустошалась, особенно на железнодорожное строительство, отчего демидовские предприятия пережили расцвет прямо-таки сказочный. Графское достоинство не привило ему до конца правил этикета, и до самой смерти Павел Николаевич был куда больше похож на уральского заводчика и поволжского купца, нежели на первое лицо в правительстве державы.
Главное — он принёс многострадальной стране некоторое спокойствие и даже внутреннее согласие, что совсем не просто было, когда в державе практически не осталось людей не обиженных, не униженных, не обобранных. Многих Романовых и их близких безжалостно уничтожили декабристы первой волны, их самих — Расправное Благочиние, затем и оно большей частью пало, когда уральцы и волжане захватили Москву. А чудо-реформа земельная, разорившая и крестьян, и казну, и дворян! А миллионы переселённых иудеев и мусульман! В этой каше поломанных людских судеб не заварилось ни одного бунта, подобного пугачёвскому или декабристскому. Оттого проводили Павла Николаевича в последний путь с искренней жалостью и с пониманием, что отныне нет твёрдой руки у русского кормила власти. Монархисты поведут дело к реставрации самодержавия, от конституционной монархии останется лишь вывеска.
Через три дня после тризны фельдмаршал Паскевич нанёс визит Аграфене Юрьевне, принимавшей в тот вечер Григория Александровича Строганова, Министра иностранных дел. Семейный разговор за чаем непременно коснулся трагической кончины Платона Руцкого.
— Даю слово, сударыня, и прошу поверить, что Александр Павлович сам стремился в наиболее рисковые предприятия той компании. Со стороны выходит, будто я его назначал в ужасное пекло, — Паскевич виновато вздохнул. — Да, отправлял, но по неоднократной его просьбе. Генерал не искал смерти, но и себя не щадил. Он вообразил, что на нём неоплатный долг за некую страшную ошибку перед Россией, из-за коей пришёл Пестель. Понять не могу — вы же в Америке были? Так какое отношение…
— Да, в Соединённых Штатах. Платон Сергеевич в двенадцатом году как врач пользовал императрицу, назначил ей лечение, она и родила императору Александру Павловичу наследника. Вот за то Платон и рвал волосы на голове. Он повторял: не родись наследник, корону принял бы кто-то из братьев Александра и угомонил бы декабристов. Буквально так: размазал стервецов по булыжнику Сенатской площади. А они победили, наследник погиб, через два месяца вместо «свобода, равенство, братство» пришли опричники Пестеля. Из-за них Платон и приговорил себя к искуплению, — согласилась вдова. — Не смею вас ни в чём упрекать, Иван Фёдорович. Вы воевали, на войне гибнут и офицеры, и генералы.
— Только те, что на войну отправились, — добавил Строганов-младший. — Питерские генералы, что при фюрере хвост поджали, а при Демидове распушили его, не больно-то рвались в Крым. Денис Давыдов про них даже эпиграмму сочинил:
— Как точно он подметил! — согласился Паскевич. — Однако его явлению в Крыму я ещё больше удивлён был, нежели подвигами Платона Сергеевича. После наполеоновых войн Денис Васильевич откровенно службой манкировал, дескать — отвоевал своё. Знаете, какая романтическая история снова толкнула его к гусарам? Он, живший сибаритом, эдаким провинциальным медведем, влюбился вдруг в девицу на четверть века моложе, бросил семью. Она ответила отказом, вышла замуж, а вернутся домой побитым и побеждённым — не в характере нашего партизана. И вот, поспела турецкая компания, Давыдов подал прошение на высочайшее имя и отличился на Днепре, — фельдмаршал, оживившийся было при воспоминаниях о буйном гусаре, снова вернулся к минорному ладу. — Но сумел сохранить жизнь, сударыня.
В заключение визита он рассказал о дворце на берегу реки Сож.
