– Я тебя люблю. Какая бы ты ни была. Это сильнее меня, сильнее любой логики.
Я кивнула. Потом проговорила едва слышно:
– У меня никогда не будет ребенка.
– Значит, возьмем из детдома.
У него будто заранее был готов ответ на любой мой вопрос. Я сдалась окончательно.
Никто не будет так относиться ко мне, как Влад. Никто не простит мне моих грехов, не примет меня той, какая я есть, – переступившей черту, изовравшейся, отчаявшейся, потерявшей веру в людей и в саму себя.
А Толик… пусть он останется в прошедшей ночи, как поверженное привидение, которое всю жизнь мне лишь чудилось, но никогда не существовало в реальности.
Впервые в жизни я наконец поняла, что такое, когда тебя любят. Проснувшись утром, чувствуешь устремленный на тебя взгляд, полный нежности и восторга, и слышишь: «С добрым утром, любимая».
Влад буквально носил меня на руках. Он не разрешал мне пальцем шевельнуть, делал всю домашнюю работу, кормил умопомрачительно вкусными завтраками, обедами и ужинами, таскал из магазина огромные сумки продуктов.
Стоило мне хоть что-нибудь возразить против своего вынужденного безделья и паразитического образа жизни, Влад тут же в шутку затыкал мой рот ладонью:
– Цыц. Женщина должна быть послушной и безропотно выполнять приказания мужчины. Ясно?
– Да я разжирею, как бочка, если вот так целыми днями буду сидеть и плевать в потолок.
– А ты не плюй, – смеялся Влад, – пройдись по двору. Или, хочешь, заведем собаку, будешь ее прогуливать утром и вечером.
– Я не хочу собаку, – я гнула свое, – хочу заниматься хозяйством. Хотя бы готовить тебе ужин – посмотри, ты крутишься круглыми сутками, уже одежда болтается.
– Ты как сговорилась с нашей заведующей отделением! Та тоже все охает да ахает, что я слишком тощий. А по-моему, мужик не должен быть упитанным, не к лицу это. – Влад хитро ухмылялся, и на этом наш спор заканчивался.
Я действительно не на шутку волновалась за него: он спал по пять часов в сутки, ранним утром уходил в больницу, три раза в неделю до позднего вечера сидел на лекциях в институте, а возвратившись домой, каждую минуту находил себе какое-нибудь дело, совершенно не думая об отдыхе. Мне было совестно и неловко, однако сладить с его упрямством я не могла.
Я старалась проявлять по отношению к нему ответную заботу, изо всех сил пыталась пробудить в себе если не страстную любовь, какую испытывала к Толику, то хотя бы нежность.
Однако выходило с трудом.
Чем дальше, тем больше я ощущала напряжение. Мне казалось, что, всецело доверившись Владу, я перестала быть самой собой, влезла в чью-то чужую, хоть и привлекательную шкуру. Каждое мое слово, сказанное ему, каждый взгляд в его сторону, каждое прикосновение чудились мне неестественными и вымученными, как жесты и реплики бездарного актера.
Постепенно мной овладевали тоска и черная, беспросветная меланхолия. Ночами, дождавшись, пока Влад уснет, я не могла сдержать слез, лежала, уткнувшись в подушку, и давилась беззвучными рыданиями.
А когда, измученная и наревевшаяся вдоволь, засыпала, мне снился Толик.
Он снился мне все чаще и чаще, почти каждую ночь – его тонкое, нервное лицо, искаженное не то болью, не то гневом, холодные глаза, похожие на две синие льдинки, светлая прядь волос надо лбом.
Во сне я умирала от любви к нему, шептала, как молитву, его имя, просила не покидать меня. Он слушал, ничего не отвечая, потом медленно поворачивался и уходил куда-то в темноту.
Я просыпалась, и первые мгновения бодрствования мне казалось – Толик где-то рядом. Вот сейчас я поверну голову и наткнусь на его пристальный, немного насмешливый взгляд. Он скажет:
– Привет, Василек. Гуд монинг.
И я отвечу ему:
– Гуд.
Я готова была полностью простить Толику все, что произошло со мной по его вине, лишь бы только вновь оказаться рядом с ним.
Однако это была лишь бесплодная мечта. Иногда, гуляя по бульвару возле дома, я останавливалась и подолгу смотрела на молоденьких мам с нарядными колясками. Может быть, если бы у меня был малыш, я смогла бы смириться и позабыть Толика навсегда. Может быть.
Но это тоже была лишь мечта.
Влад, кажется, стал замечать, что со мной творится неладное. Я все чаще видела на его лице темную тень. Он по-прежнему смотрел на меня с нежностью и продолжал улыбаться, однако иногда ночью мне вдруг чудилось, что Влад не спит, лежит рядом и тихонько прислушивается к моим немым рыданиям.
Я начала опасаться, что нечаянно назову его не тем именем, старательно взвешивала каждое слово, контролировала всякий шаг.
Так пролетело три месяца. Наступил апрель. В больнице у Влада заболели сразу две медсестры, и ему пришлось работать почти без выходных.
Домой он приходил без сил, выжатый, как лимон. Я, радуясь возможности наконец что-то сделать для него, с удовольствием готовила ужин, жарила его любимые котлеты. Влад больше не сопротивлялся проявлениям моей хозяйственности, сидел за столом и клевал носом. Иногда он засыпал прямо на стуле, с раскрытым учебником в руке.
Я осторожно расталкивала его, доводила до дивана, укладывала, укрывала одеялом.
Влад, приоткрыв глаза, улыбался:
