Я поспешно прикрыла дверь. Потом сделала несколько шагов по направлению к коляске. По мере своего приближения я все отчетливей начинала видеть своего нового знакомого, и когда подошла совсем, остановилась, потрясенная.
Это лицо! Оно было знакомым мне и невероятно, сказочно прекрасным. Я видела его на картинке в энциклопедии по истории искусств – оно принадлежало античному полубогу Ахиллу.
Те же безупречные, тонкие черты, бездонные глаза, будто создание кисти гениального художника. Я подумала, что могла бы глядеть в них до бесконечности, и тогда мне было бы абсолютно наплевать на Светку, на больную загипсованную спину, на то, что я одна-одинешенька на всем белом свете, а мать за пять месяцев моего отсутствия дома так ни разу и не пришла меня навестить. На все наплевать.
Ахилл спокойно дожидался, пока я приду в себя, – очевидно, он был отлично осведомлен о преимуществах своей внешности. В то же время его внимательный и цепкий взгляд ощупывал меня с головы до пят.
Наконец он недовольно поморщился и с пренебрежением вынес вердикт:
– Совсем малышня. Тебе сколько стукнуло-то?
– Одиннадцать, – пролепетала я враз осипшим голосом.
Парень усмехнулся.
– Что-то припозднилась ты с развитием. Гладильная доска, да и только. Некоторые девчонки в твои годы уже о-го-го какие.
Я молчала, виновато понурив голову.
– Ну ладно, – смягчился Ахилл, глядя на мою убитую физиономию, – дареному коню, как говорится, в зубы не смотрят. – Он слегка нахмурился, словно обдумывая что-то важное, затем посмотрел на меня в упор. – Ты вот что, скажи честно – я ведь тебе понравился? Ну, говори, не стесняйся.
– П-понравился, – шепнула я, готовая провалиться сквозь землю от смущения.
Его губы дрогнули в улыбке.
– Хочешь быть моим другом?
– Я?! – Мне показалось, что я ослышалась.
– А здесь есть кто-то еще, кроме нас с тобой? – Он откровенно забавлялся, но я, по простодушию не понимая этого, на всякий случай обернулась по сторонам.
Тут греческий полубог окончательно развеселился, лицо его утратило напряженность, подбородок расслабился.
– Ну и умора. – Он засмеялся и легонько дернул меня за оборку платья. – Детсад. – Но тут же взгляд его снова посуровел. – Все, хватит. Слушай внимательно, я с тобой серьезно говорю. Ты любишь этот ваш интернат? Нравится тебе здесь?
– Да. – Я поспешно кивнула.
– Ну а мне здесь не нравится, – произнес он резко. – Совсем, поняла? Хреново тут, хоть волком вой. И ни одного нормального человека кругом, одни придурки. Раз уж пришла сюда, давай дружить. Приходить ко мне будешь?
– Буду! – выпалила я и внезапно, повинуясь какой-то неодолимой силе, порывисто обняла его за шею и чмокнула куда-то между ухом и подбородком.
Что-то происходило со мной, невероятное, необъяснимое. Я будто переродилась, стала совершенно иной – иной настолько, что не отдавала полного отчета в своих поступках.
Во взгляде моего античного героя мелькнуло неподдельное удивление. Он хитро прищурился и покачал головой:
– А ты вообще-то та еще птичка. Что-то в тебе есть, ей-богу! Недаром шатаешься в одиночку по темным коридорам.
Я поняла эти слова как похвалу, и мое сердце наполнилось радостью. Никогда еще мне не было так хорошо, легко и светло.
Я стояла и несмело улыбалась, теребя пальцами край нового платья.
Он тоже улыбнулся, миролюбиво, без насмешки или издевки.
– Ты кто хоть? Как звать?
– Василиса.
– И имя-то дурацкое. Коротко получается Васька, что ли?
Я кивнула, отчаянно волнуясь, как бы Ахилл не разочаровался во мне из-за никудышного имени.
Он подумал немного и сказал:
– Если будешь хорошей девочкой, можно называть тебя Васильком. Не против?
– Нет.
– Ну и прекрасно. А сейчас двигай отсюда, тебя небось уже обыскались. Обнаружат тут у меня, потом неприятностей не оберешься. Завтра с утра приходи. Палату запомнила?
– Да. Третья.
– Молодец. – Его лицо снова приняло насмешливое выражение. – Гуд бай, Василек.
– Гуд бай…
Я вышла за дверь. Щеки мои полыхали, словно по ним хлестали крапивой. В груди что-то теснилось, не давая сделать вдох.
Тихо-тихо, крадучись, как мышь, я сбежала по лестнице и заглянула в столовую. Народ вовсю веселился: кто-то пел песни под баян, кто-то лихо отплясывал «цыганочку», в центре зала играли в излюбленный «ручеек».
Я окинула помещение стремительным взглядом и тут же узрела Анфису. Она сидела у окна, окруженная кучкой ребят и нянечек, рядом с баянистом, дядей Володей, и подпевала высоким мелодичным голосом «Шумел камыш». Глаза ее были затуманены, лицо горело, из гладкой прически на лоб и щеки выбилось несколько вольных прядей.
Словно почувствовав, что на нее смотрят, Анфиса вдруг закрыла рот. Брови ее тревожно нахмурились. Она повернула голову сначала в одну сторону, потом в другую.
Я, не дыша, притаилась за одной из гипсовых колон, украшающих вход в столовую.
Анфиса неуверенно привстала. Дядя Володя, не переставая играть, сделал недовольное лицо и что-то проговорил ей на ухо. Она качнула головой. Он решительно надавил ладонью на ее плечо, заставляя сесть обратно. Анфиса нехотя повиновалась, однако взгляд ее так и оставался неспокойным и напряженным.
