Так и есть. Крупным шрифтом вверху страницы было выведено: «Ахилл. Сын царя Пелея и богини Фетиды».
Я глянула вниз, на иллюстрацию, и меня точно током шибануло. Я вспомнила! Мое блуждание по этажам, приоткрытую дверь чужой палаты, неподвижный силуэт на фоне темного окна, лицо небывалой, божественной красоты и ноги, беспомощно стоящие на подножке инвалидной коляски.
Сердце мое пронзила щемящая нежность, такая острая и болезненная, что глазам сразу же сделалось влажно и горячо. Никогда прежде я не испытывала подобного чувства. В нем не было ничего детского, наивного, игрушечного. Как не было больше и той робкой, застенчивой девочки, живущей в вымышленном мире причудливых снов.
За одну эту ночь я стала взрослой, отлично знающей, что представляет для меня истинную ценность в этом холодном, чуждом и жестком мире…
Осторожно, стараясь не скрипнуть пружинами матраса, я встала с постели. Быстро, бесшумно оделась, искоса поглядывая на Светку. Та дремала, свернувшись калачиком под одеялом.
Я на цыпочках подошла к висевшему в углу зеркалу, на ходу обеими руками приглаживая волосы. Оно отражало меня лишь до пояса, но и этого зрелища было достаточно, чтобы настроение мое начало стремительно падать.
Из деревянной рамки на меня глядело бледное напряженное лицо, одни глаза – огромные от испуга, окруженные серо-свинцовыми тенями.
Из отложного воротничка платья жалко торчала тонкая шея, ужасно похожая на чахлый стебелек мать-и-мачехи. Завершающим штрихом к портрету были в беспорядке спадающие на лоб жиденькие белесые прядки.
Меня передернуло от отвращения к самой себе. Дура! Бесплодная мечтательница, фантазерка! Как я могла даже вообразить себя рядом с ним, таким взрослым, ослепительно красивым, загадочным и недоступным? Да он не смог толком разглядеть меня в темноте, а сегодня, увидев при свете дня, просто-напросто рассмеется в лицо. Рассмеется и прогонит прочь.
«Нет, – внезапно произнес кто-то внутри меня, – не прогонит. Потому что, хоть ты и сопливая девчонка, у тебя есть ноги. Ты можешь ходить, бегать, передвигаться куда тебе вздумается. А он – нет, поэтому нуждается в тебе. Ты будешь его ногами, станешь для него всем».
Прямо мне в лицо распахнулась дверь. Я вздрогнула и оторвалась от зеркала. На пороге стояла Анфиса.
– Ты уже встала? В такую рань? – Она смотрела на меня с недоумением. – Еще только шесть с мелочью.
– Я больше не хочу спать, – сказала я, прикидывая, как половчее выскочить из палаты.
– Ты не заболела? – Ее прохладные пальцы коснулись моего лба. В глазах появилась тревога, как вчера вечером, когда она под хмельком пела с баянистом. – Спать накануне легла раньше всех, теперь вот вскакиваешь ни свет ни заря.
– Нет, я здорова.
Анфиса неуверенно кивнула.
– Вижу. Температуры и вправду нет. Только ты какая-то странная. Глаза блестят, как при лихорадке, а в лице ни кровинки. Ты куда идти-то хочешь?
– В библиотеку, – ляпнула я, не подумав.
– Так она закрыта еще, глупышка. – Анфиса ласково улыбнулась. – Ляг лучше, поспи еще.
– Не хочу. Я в игровую пойду, ее ведь на ночь не запирают?
– Не запирают, – вздохнула Анфиса и посторонилась, давая мне дорогу.
Я выскользнула из палаты и понеслась на третий этаж. Около его палаты я притормозила и, тяжело дыша от быстрого шага, приложила ухо к двери.
Тихо. Конечно, ведь он еще спит. Это я как ненормальная примчалась сюда на рассвете, разбудив Светку и напугав Анфису. А он думает не обо мне, о чем-то своем. Эх, если б знать!
Послонявшись по коридору минут десять, я зашла в игровую. Уселась за столик возле окна, обхватила руками голову, прикрыла глаза.
Мне было хорошо так сидеть: я чувствовала, что он где-то рядом, совсем близко, и пыталась представить его лицо во сне. Наверное, оно еще красивей, чем когда он бодрствует, – во сне все лица кажутся красивее, это нам говорила наша учительница рисования, сама замечательная художница, ежегодно выставлявшая свои работы в областной картинной галерее.
Сколько я так просидела, не помню. Постепенно свет за окнами стал резче, а из коридора послышались голоса и шум. Тогда я встала и побрела на завтрак.
В столовой мы нос к носу столкнулись со Светкой. Та была злая, невыспавшаяся, не до конца расчесанные, взлохмаченные волосы закрывали ее щеки и лоб.
– Ты, прынцесса! – гаркнула она на меня. – Убираться за тебя кто будет, горничная? Слиняла черт-те куда, постель оставила незаправленной. Из-за тебя всей палате втык получать от Базарихи?
– Я сейчас уберу, – пообещала я.
– Смотри! – с угрозой произнесла Светка и пошла к своему столику.
Я глотала, не жуя, то и дело оглядываясь по сторонам, надеясь увидеть въезжающую в столовую коляску. Но мой новый знакомый все не появлялся.
Очевидно, он завтракал в палате, – тем, кто не мог передвигаться самостоятельно, это было позволено, хотя Маринка предпочитала ездить питаться самостоятельно и лишь иногда прибегала к помощи Светки, притаскивавшей для нее из столовой тарелки с едой.
Так и не дождавшись Ахилла, я залпом выпила горячее какао, больно ошпарила язык и отправилась в палату наводить обещанный Светке порядок.
