– Опять ты о своей дурацкой любви! – Он изобразил на лице недовольство, но я видела, что на самом деле ему весело. – Нет ее, Василек. Понимаешь, нет! Это все ваши женские штучки.
– А что есть? – тупо спросила я.
– Страсть есть. Влечение. Инстинкт, как у животных.
– Но мы же не животные!
– Ты так считаешь? – Он усмехнулся. – Человек, Василек, самый больший хищник из всех зверей. И самый опасный. Опаснее льва. Ты представить не можешь, что дремлет внутри каждого из нас. – Глаза Толика сощурились, подбородок напрягся. Он стал действительно похож на дикого зверя, но не на льва, а скорее на леопарда, приготовившегося к прыжку.
Я невольно отодвинулась. Толик засмеялся.
– Что, испугалась? То-то. Не будешь больше доставать меня болтовней о любви. И вообще, Василек, дуй-ка ты к себе, пока Игнат не вернулся.
Все изменилось. Толик в ожидании операции стал относиться ко мне с нежностью и лаской, но видеться нам стало гораздо трудней.
Марина Ивановна, закрывшая глаза на мой проступок и разрешившая остаться в интернате, наказала Анфисе и Жанне следить за мной неусыпно. Днем они не выпускали меня из поля зрения, ночами же нам мешал Игнат, тихо храпевший на соседней койке.
Все-таки нам удавалось встречаться – тайком, урывками, постоянно опасаясь преследования и разоблачения. Это придавало ощущениям особую остроту и пикантность, разжигая в каждом из нас воистину неуемное желание.
Так пролетело лето. Наступил сентябрь, и из райцентра на мое имя пришла бумага, в которой сообщалось, что я заняла на олимпиаде третье место и награждаюсь правом бесплатно заниматься на заочных курсах Московского университета, как только мне исполнится пятнадцать.
Я читала письмо одновременно со смехом и грустью. Мне вспоминалось, как я решала задания – автоматически, машинально, имея в запасе менее часа времени. Если бы я воспользовалась для этого всеми отведенными тремя часами, то наверняка оказалась бы победительницей и со следующего года могла бы учиться в Москве.
Герман Львович и Анфиса, однако, очень радовались моему успеху и считали меня без пяти минут студенткой.
Меж тем до операции оставалось чуть больше двух месяцев. Счет пошел на недели, а потом на дни.
Все чаще ночами я стала просыпаться и холодеть от мысли: что будет, если Толик умрет? Как я стану жить без него?
Видимо, его тоже беспокоили дурные предчувствия. Он стал замкнутым, мрачным, часами сидел неподвижно, не меняя положения, уставившись в одну точку.
Первого декабря утром я встретила в коридоре Жанну. Вид у нее был странный: загадочный и одновременно возбужденный.
– Забирают твоего Волкова, – сообщила она с места в карьер.
– Куда забирают? – не поняла я.
– В больницу, куда ж еще. Оперировать будут.
Мне показалось, я ослышалась.
– Но ведь рано еще. Обещали в конце декабря.
– Значит, передумали, – спокойно проговорила Жанна. – Вчера Марине Ивановне звонили из больницы: сегодня вечером нужно быть в Москве.
У меня потемнело в глазах. Я сорвалась с места и понеслась на третий этаж.
– Куда? – вслед мне крикнула Жанна. – К нему нельзя! Там Марина Ивановна.
Но я не останавливалась. Пулей добежав до дверей третьей палаты, я заглянула внутрь.
Комната была полна народу. Здесь была и Марина Ивановна, и медсестра Лена, и еще несколько воспитательниц. Все они что-то делали, суетились, складывали вещи.
Сам Толик сидел в своем кресле у окна. Лицо его было белым как мел, но абсолютно спокойным.
– Тебя еще тут не хватало. – Марина Ивановна поглядела в мою сторону и недовольно поморщилась. – Не видишь, все заняты! Ступай к себе.
Я сделала вид, что не слышу ее слов. Подошла к коляске, положила руки на плечи Толику. Он посмотрел на меня и произнес очень тихо, едва слышно:
– Там, в тумбочке, книжки хорошие. Если что – бабке моей не отдавай, возьми себе. Поняла?
Я в ужасе покачала головой. Слова «если что» буквально парализовали меня, повергли в шок. Толик как бы прощался со мной, вполне допуская мысль, что больше мы не увидимся.
В дверях показался Геннадий Георгиевич.
– Пора, – проговорил он мягко, – машина во дворе.
– Да, мы уже готовы. – Марина Ивановна мельком оглядела палату. – Присядем на дорожку, а то не будет удачи. – Она опустилась на край кровати. За ней сели все остальные. Только я продолжала стоять ни жива ни мертва, вцепившись в Толика, с трудом понимая, что происходит вокруг.
– Сядь, Василиса! – строго приказала Марина Ивановна. – И не строй из себя Кончиту. Вы все тут больные, в той или иной мере, каждый нуждается в лечении и имеет свой шанс на выздоровление. Поэтому прекрати истерику и веди себя достойно.
Ко мне подошла Лена, ласково обняла и отвела в сторону. Я села на стул рядом с Игнатом – тот тоже все это время находился в палате.
– Все. Теперь встаем. – Марина Ивановна стремительно зашагала к дверям. Соня и Лена повезли коляску. На пороге их ждал Геннадий Георгиевич.
Я сидела и смотрела, как коляску провозят через дверной проем.
– Не плачь, не надо, – произнес над моим ухом Игнат.
Я с удивлением провела рукой по щеке. Разве я плачу?
Ладонь была мокрой, будто ее сунули под кран.
