– Его вылечат, – сказал Игнат, – вот увидишь. Он будет ходить не хуже нас с тобой.
Я кивнула, продолжая глядеть на дверь, за которой скрылся Толик.
– Возьми, – Игнат протянул мне полотенце, – вытрись. Ты очень красивая девчонка, а от слез красота может исчезнуть. Толик вернется и тебя разлюбит.
– Он не любит меня, – севшим голосом прошептала я.
– Любит, – уверенно произнес Игнат. Подумал чуть-чуть и добавил: – По-своему, конечно.
Толика прооперировали уже через неделю. Я узнала об этом от сердобольной Жанны – Марина Ивановна наотрез отказывалась разговаривать со мной о том, что творится в больнице.
– Состояние средней тяжести, температура тридцать восемь и один, – сообщила мне Жанна таинственным полушепотом. – Это нормально после такой операции.
– А… ходить он теперь сможет? – обмирая от волнения, спросила я.
– Эк, какая ты быстрая! – Жанна снисходительно улыбнулась. – Погоди насчет ходьбы. Ему сначала нужно в себя прийти, оклематься маленько. Потом видно будет, да и то потребуются специальная гимнастика, массаж, процедуры, прежде чем он сможет встать на ноги. Это же нейрохирургия, а не кот начхал!
Из всего сказанного Жанной я усвоила только, что в ближайшее время надеяться не на что. Придется ждать, долго и терпеливо, мучаясь от неизвестности и невозможности помочь Толику.
Мне было отчаянно тоскливо и страшно, хотелось поделиться своей тревогой и волнением. Но с кем?
Анфиса перед самым Новым годом неожиданно начала хворать, у нее прихватило сердце, и Марина Ивановна отправила ее на больничный. С Владом я не хотела говорить на эту тему, Игнат казался мне чужим и малознакомым.
Оставалась только Светка, которой я так и не отработала ее доллары. Марина Ивановна оставила ее в интернате условно, до конца учебного года, после чего она должна была уехать домой, к бабушке.
Светка после случившегося со мной несчастья стала совсем тихой, незаметной, неделями отсутствовала в интернате, возвращалась отощавшая и потрепанная, как бродячая кошка, и почти перестала травить Людку.
Ко мне Светка относилась с дружелюбием, благодарная за мою, хоть и неудачную, попытку выгородить ее перед интернатской администрацией.
Ей я отныне и начала изливать душу, взамен получая столь необходимое сочувствие и понимание.
– Не ной, – убежденно говорила она в ответ на мои жалобы, – все будет тип-топ. Вернется твой Толик, соберет свои вещички, возьмет тебя в охапку – и тю-тю, только вас и видели.
Мне хотелось слушать ее снова и снова, хоть я и понимала, что Светка не совсем искренна в своих прогнозах – ей просто до смерти надоели мои сопли, и она готова обнадеживать меня чем угодно, только чтобы я наконец заткнулась.
Через полтора месяца после того, как Толика увезли, мне стало совсем невмоготу. Я поняла, что должна его увидеть, любой ценой, даже если для этого мне пришлось бы вдрызг разругаться с Мариной Ивановной.
Я отправилась к ней с требованием отвезти меня в Москву, в больницу, где лежит Толик. Сама директриса ездила туда регулярно, каждую неделю.
К моему удивлению, Марина Иванова выслушала меня спокойно, без гнева и не перебивая.
– Ладно, – она глянула пристально и внимательно, – возьму тебя с собой в следующую субботу. Только уговор – никаких слез, и вообще постарайся обойтись без лишних эмоций. Расскажешь ему, как вы живете и учитесь, какие у кого успехи, на этом все. Договорились?
Я радостно кивнула.
Мне казалось, я не доживу до конца недели. Рано утром в субботу я уже стояла в интернатском дворе, с нетерпением ожидая, пока Геннадий Георгиевич закончит приводить в порядок машину.
Мы ехали той же дорогой, что и четыре года назад. По обеим сторонам шоссе темнел лес. На еловых ветвях лежали тяжелые снеговые шапки.
– Соскучилась по Москве? – Геннадий Георгиевич обернулся ко мне с водительского сиденья.
Я неопределенно качнула головой. Меньше всего я думала сейчас о Москве, хотя с того момента, как покинула ее, прошла целая вечность.
– Будет время, прокатимся, – пообещал шофер. – Свожу тебя в центр, посмотришь, как там стало. На Арбате художники прямо на улице рисуют – красота. Ты раньше-то бывала на Арбате?
– Нет.
– Ну да, – Геннадий Георгиевич понимающе кивнул, – ясно. Вот мы с тобой и прогуляемся, глянем на все не спеша.
– Боюсь, не спеша не удастся, – вмешалась Марина Ивановна. – Часиков в пять мы уже должны выехать обратно, у меня важные звонки.
– Выедем, – обнадежил ее шофер, – все успеем, не волнуйтесь.
«Газель» резво неслась по обледенелому асфальту, я как зачарованная смотрела в окно.
Сейчас, вот сейчас я увижу Толика! Осталось немного, совсем чуть-чуть.
Деревья стали рассеиваться, замелькали дома, сначала низенькие, затем все выше и выше. Наконец впереди показался огромный щит с надписью «Москва».
Больница, в которой лежал Толик, оказалась старой, состоящий из множества ветхих корпусов. Геннадий Георгиевич оставил машину за оградой, и мы втроем пошли пешком по недавно выпавшему глубокому снегу.
Внизу в гардеробе нас заставили раздеться и переменить обувь. Потом лифт повез нас на четвертый этаж.
– К Волкову? – спросила пожилая седая сестра на посту.
