Я с изумлением и восторгом смотрела на полки, сплошь заставленные товарами в ярких разноцветных упаковках. Четыре года назад мы с Макаровной ходили отовариваться в гастроном через дорогу. Там пахло подгнившим мясом, громко ругались пьяные грузчики, а продавщицы смотрели на меня с презрением и скукой.
Я даже вообразить себе не могла, что теперь у нас в районе есть такая красота. На кассах сидели симпатичные девочки в чистеньких кружевных наколках. На груди у каждой была пришпилена табличка с именем и фамилией.
Пальцы девушек стремительно бегали по кнопочкам кассовых аппаратов, на табло высвечивались цены, продукты летели в блестящую металлическую корзину.
Закончив с покупками, мы вновь подошли к дому. На сигнал домофона по-прежнему никто не ответил, и Жанна набрала кнопки наугад.
Отозвался какой-то старичок, он пустил нас в подъезд. Мы поднялись по лестнице, на всякий случай позвонили в дверь нашей квартиры и убедились, что там действительно никого нет.
– Интересно, – хмурясь, произнесла Жанна. – Куда же запропастилась твоя Макаровна? Ты ж говорила, она почти не выходит на улицу.
– Говорила.
– Давай-ка на всякий случай спросим соседей. – Она надавила кнопку на ближайшей двери.
Открыла пожилая женщина, которую я смутно помнила – кажется, она по утрам водила внука в детский сад, а он отчаянно вопил и цеплялся рукавицами за перила.
– Вам кого? – Соседка, близоруко прищурившись, смотрела на нас.
– Вы помните эту девочку? – Жанна подтолкнула меня вперед.
– Н-нет, – женщина неуверенно покачала головой, – не помню.
– Ну как же, она ведь жила рядом с вами, на одной лестничной площадке. Долго, лет десять – я верно говорю, Василиса? – Жанна глянула на меня вопросительно.
Я кивнула.
– Василиса? – ахнула пожилая. – Ну да, конечно! Конечно, помню. Какая ты стала, тебя и не узнать! Где же ты была все это время, уезжала куда?
– Лечилась она, – коротко ответила Жанна. – Вы не в курсе, куда ушла ее соседка по квартире? Мы хотели бы зайти, глянуть, в каком состоянии Василисины комнаты.
– Какая соседка? – Женщина бросила беглый взгляд на нашу дверь. – Зинаида, что ль?
– Она, – подтвердила Жанна.
– Так померла, еще осенью. Царствие ей небесное. – Пожилая истово перекрестилась.
– Как померла? – вскрикнула я.
– Так. Старая была, сердце пошаливало. Заснула вечером и не проснулась, бедняжечка.
– Стало быть, квартиру опечатали? – поинтересовалась Жанна.
– Почему опечатали? – Женщина удивленно подняла седые брови. – Квартиру купили, все три комнаты. Коммерсанты какие-то. Они и Зинаиде площадь подыскали, уже переезд организовали, да она взяла и померла.
– Я что-то не поняла, – чужим, деревянным голосом проговорила Жанна. – Как это коммерсанты могли купить комнаты, в которых прописан ребенок? Это какая-то ошибка.
– Никакой ошибки, милая, – обиделась старуха. – Ваня-сосед помер, Лида, жена его, мать Василисы, пила по-черному, прости господи. Видно, где-то подловили ее, обвели вокруг пальца. Пьяный-то – легкая добыча, его обмануть несложно, пообещай деньги на бутылку, и вся недолга.
– Но ведь существуют органы опеки! – не сдавалась Жанна. – Они должны были следить за тем, чтобы комнаты оставались в сохранности!
– Э! Должны были! – Женщина грустно усмехнулась. – У кого долларов куры не клюют, тот легко может купить любые органы.
– Где сейчас новые хозяева квартиры? – решительно спросила Жанна.
– Отдыхать улетели. В Египет, кажется, или в Турцию. Мне-то какая разница, я за ними не слежу, своих забот хватает.
– Ладно, – проговорила Жанна с угрозой, – спасибо за информацию. Всего доброго.
– До свиданья. – Пожилая захлопнула дверь.
– Сволочи! – Жанна, не глядя на меня, понеслась вниз по ступенькам. – Они у меня еще попляшут! Да я их чертову шарашкину контору на уши подниму, будут знать, как за взятки чужой жилплощадью торговать!
Я едва поспевала за ней. Мы вылетели из подъезда, и тут Жанна наконец остановилась.
– Не горюй, Василисочка, мы твои комнаты отвоюем! Марина Ивановна этого так не оставит, ты уж поверь.
Если честно, меня не так уж сильно расстроило известие о пропаже комнат. Гораздо больней было узнать, что Макаровны больше нет. Я очень надеялась, что в Москве у меня будет хоть один близкий человек.
– Идем в кафе, – глядя на мое убитое горем лицо, решила Жанна. – Пообедаем как люди. Потом я тебя закину в общежитие, а сама побегу в муниципалитет.
В муниципалитете никто с Жанной разговаривать не стал. Прежняя начальница опекунского совета недавно ушла в декрет, а новая знать не знала о том, какие дела творила ее предшественница.
Посоветовали обратиться в комиссию по сделкам с жильем, а уж если и это не поможет, то в суд.
– Отсудим мы твои комнаты, – уверяла меня Жанна, сидя вечером в общежитской комнатушке. – Время только на это потребуется. Ну да ничего, все равно ты сейчас будешь учиться, и жить тебе нужно под присмотром. Тут, в общежитии, воспитатели есть, неплохие, я с ними разговаривала.
При слове «воспитатели» я вспомнила об Анфисе. Она так и не поправилась и, возможно, даже была не в курсе того, что я покидаю интернат.
