Очевидно, брак Сони с Билли в то время был напряженным до предела из-за его участия в ДСО. Ее тошнило от его частых отлучек; она ненавидела ДСО и все, что за этим стояло. Ее самым большим страхом было то, что ее сына втянут в организацию. Она заверила нас, что, если оставить в стороне его участие в ДСО, ее муж Билли был хорошим человеком, хорошим отцом, а когда он был дома, любящим мужем. Тревор и я очень долго сидели с Соней в этой машине с работающим двигателем, чтобы нам было тепло. Мы внимательно слушали ее, пока она снимала с себя груз всех своих проблем. Мы договорились о стратегии будущих встреч. Мы также договорились о том, как связаться друг с другом для проведения срочных встреч. Соня внимательно слушала и впитывала все это без необходимости задавать бесконечные вопросы. Мы с Тревором объяснили ей, что каждый изъятый пистолет, каждый патрон, изъятый у полувоенных формирований, — это еще одна спасенная жизнь. Террористы были раковой опухолью в наших общинах, и их нужно было удалить. Их история, их религия или их политические устремления не представляли для нас абсолютно никакого интереса. Мы бы выступили против них, когда это было возможно, и уничтожили бы их. Любая помощь, которую Соня могла бы нам оказать, была бы принята с благодарностью. У нас с Тревором было более 30 источников из всех подразделений различных полувоенных группировок, как протестантских, так и католических. Еще один источник всегда был желанным.
Затем нам потребовалось несколько минут, чтобы заполнить контактную анкету источника с подробной информацией об истинной личности Сони, ее ближайших родственниках, ее детях и полном генеалогическом древе. Это было бы жизненно важно в случае, если бы она когда-нибудь была скомпрометирована. В таких обстоятельствах нам нужно было бы действовать как можно быстрее, чтобы избавить ее и всех, кто ей близок, от угрозы возмездия со стороны ДСО. Мы также, конечно, надеялись, что нам никогда не придется принимать такие меры. У Сони не было ни зацикленности, ни дурных предчувствий: она не питала иллюзий относительно того, что она задумала. Эта женщина была сильной и решительной. Только время покажет, будет ли она нам хоть сколько-нибудь полезна. Я знал, что даже в качестве «глаз и ушей» она была настолько близка к штабу бригады ДСО, что ее информация, несомненно, была бы бесценной. Я попросил ее проявить интерес к тому, что обсуждали ее муж и его друзья из ДСО. Регистрационные номера автомобилей всех, кто приезжал к ней домой, чтобы навестить Билли или забрать его, были, например, жизненно важной информацией. Мы подробно расспросили Соню о различных мужчинах из ДСО. Она хорошо себя зарекомендовала. У меня было хорошее предчувствие по этому поводу.
Было около 10 часов вечера, когда мы высадили Соню обратно на Камбре-стрит в Вудвейле. Мы следили за ней, когда она возвращалась к своей машине. Мы проехали мимо нее как раз вовремя, чтобы увидеть, как она включила фары в своей машине и тронулась с места со стороны тротуара перед домом своей матери. Мы не узнали друг друга, когда проезжали мимо нее на перекрестке Огайо-стрит и Камбре-стрит. Мы убедились, что за ней не следили, по крайней мере, не в ту конкретную ночь.
— Что ты думаешь, Тревор? — спросил я.
— Ты знаешь, это только начало, но она действительно кажется искренней и очень хочет помочь, — сказал он.
— Высади меня на Теннент-стрит, Тревор, чтобы я мог забрать свою машину. Увидимся в Гринкасле, и мы сможем составить там наши заметки, — сказал я.
Двадцать минут спустя я подъехал на своем коричневом «Ниссане Лорел» участку в Гринкасле. Я служил там более трех лет, с начала 1985 года по июль 1988 года, и был хорошо известен личному составу. Я услышал громкий металлический щелчок, когда сотрудник КПО нажал электронный переключатель, который автоматически открыл замок на маленьких, сильно укрепленных металлических пешеходных воротах. Офицер узнал мою машину и сделал мне знак присоединиться к нему в укрепленном бетонном блиндаже.
Я хорошо знал этого человека. Он провел меня в блиндаж и закрыл за мной тяжелую металлическую дверь. Жара внутри, создаваемая газовым обогревателем, была невыносимой. Окно из бронированного стекла, выходившее на Прибрежную дорогу и передние ворота казарм, было открыто, чтобы обеспечить беспрепятственный обзор главных ворот и подхода к станции. На полке у окна лежал пистолет-пулемет. Рядом с ним стоял дымящийся белый пластиковый стакан. Музыка наполнила воздух, когда голос Дина Мартина напевал любовную балладу из маленького портативного радиоприемника. Офицер был обычным человеком из КПО. Ему было чуть за пятьдесят, и он был хорошо известен своей неспособностью оставаться трезвым. Сегодняшний вечер не был исключением.
Он улыбался и хихикал.
«Слава богу, он должен смениться в 11 вечера», — поймал я себя на мысли.
— Послушай, шкипер, — сказал он. — Приятная музыка, теплый блиндаж и немного выпивки, чего еще может желать мужчина? — продолжил он, все еще хихикая.
