Григорий Аникиевич подошел к воротам и, вглядываясь в узкую щель, тихонько шепнул:
– Охлынь, старче! Браниться хочешь, так иди к вогулам, там обличай грешных и просвещай язычников сколь душе угодно. Это их бесовские волки моих людей поедом едят…
Старец в разодранной на груди рясе и с посыпанными пеплом волосами изо всех сил лупил по воротам, целясь в место, откуда доносился строгановский голос:
– И поразит Господь отступников, и будут они как тростник, колеблемый в воде, и извергнет их из земли доброй за то, что они сделали у себя идолов, раздражая Господа!
– По добру говорю: уймись, старче, не доводи до греха! – в ответ запалятся Строганов.
– Много у меня гонителей и врагов, ибо вижу отступников и маловеров и сокрушаюсь о том, что не хранят они слова Твоего!
Трифон яростно орудовал поленом, словно тараном, так, что Григорию Аникиевичу показалось: вот-вот ворота рухнут, рассыплются в щепы, но не от малого березового обрубка, а от неведомой, исходящей от старца силы.
– Тришка, слышь меня? – прохрипел Строганов. – Я ведь сейчас прикажу страже тебя выпороть, затем мазать дегтем и валять в перьях куриных… Грех-то не только на мне будет, но и на людей подневольных ляжет; значит, и на тебя, что из-за гордыни меня, раба грешного, ввел во искушение…
Выслушав Строганова, старец прекратил ломать ворота, отбросив палено прочь:
– Прав ты, Григорий Аникиевич. Не пристало обличать мне, во грехе погрязшему, да в беззаконии исчахшему. Посему сегодня же ухожу из Орла-городка. Но и ты запомни слова мои: дело в слепоте своей замыслили. А если слепой ведет слепого, то оба упадут в яму…
На Феодора Тирона охотники собрались до рассвета. Выстроив стрелков во дворе, Григорий Аникиевич лично проводил осмотр каждого: остро ли наточен нож, ладно ли подогнано снаряжение, достаточно ли у каждого припасено пороха и пуль.
– Давай, братец, попрыгай… Слышь, брякает! Затяни ремень, чтоб стало тише могилы!
Подойдя к собравшемуся на волчий лов Васильке, Строганов всплеснул руками:
– Мать честная, кошка лесная, тебя-то сюда каким лядом занесло?
– Казак со мной в пару станет, – спокойно пояснил Карий. – Затем и пришел…
Строганов удивленно покачал головой:
– Будь по-твоему. Только малый не в себе, как бы делу худо не вышло…
Опираясь на обмотанный тряпицами костыль, на проводы вышел Савва. Тяжело подойдя к Даниле, шепнул:
– Спасибо тебе… за Васильку… жаль, не могу с вами…
– За что благодаришь? Не гулять пошли, жизни разменивать со зверем лютым. – Карий посмотрел на послушника. – Мужики того не ведают, что половина домой не вернется. Помолись за них…
Савва перекрестился.
– Григорий Аникиевич? Тоже с вами на лов идет?
– С нами… Говорил ему, чтобы остался. Да только слышать хочет, о чем сам думает. Поберегу, как сумею…
Осмотрев стрелков, Строганов довольно хлопнул в ладоши:
– Сейчас поедем на санях, затем за версту до капища встанем на лыжи и обложим стаю. Пахомка разведал, волки нас заждались, до одури замолившись истукану. Как выйдем на огневой рубеж, то стрелять парою станем, по очереди: один палит, другой прицел держит. Все ясно? И смотрите, чтобы не вышло, как у девушки Гагулы.
– А что вышло? – вытаращил глаза Василько.
– Не знаешь? – Строганов подошел к казаку и заглянул в его мутные, безумные глаза. – Девушка Гагула села прясть, да и заснула!
Среди стрелков послышался легкий смех.
– Вот беда, – вздохнул Василько. – И не подсобишь ничем ее горю…
Григорий Аникиевич отошел от казака и махнул рукой ожидавшим возницам:
– Ну, братцы, мы не с горем, а с Богом!
Стрелки быстро расселись по саням, укутавшись в разложенные на них тулупы, с удовольствием сжимая выданные с оружейни новенькие пищали с сошками.
Тяжелые городские врата пронзительно заскрипели и, осыпая проезжавших серебряной пылью, отворили взгляду раскинувшийся снежный саван, казавшийся в сумерках бесконечным…
Когда Орел-городок пропал в предрассветной тьме, Пахомий потянул Карего за рукав:
– Дядька Данила, дядька Данила, слышь, чего скажу.
Карий наклонился и внимательно посмотрел в воспаленные, заплаканные глаза мальчика.
– Дядька Данила, мне сегодня тятенька снился… Идет он по заснеженному лесу и милостыню у деревьев выпрашивает. У самого босые ноженьки-то отморожены, опухли и почернели пуще коры… – Пахомка смахнул рукавом набежавшие слезы. – Вопрошаю: «Почто, тятенька, ты подаяние у деревьев спрашиваешь, они же бессловесны и неразумны?» А он отвечает: «Нет, Пахомушка, Господь наш на дереве смерть принял, оттого они теперь ближе всего стоят ко Спасителю…»
– Никак леса спужался? – шепнул Карий, желая приободрить мальчика.
– Страсть как боюсь, дядька Данила. И пуще волков страшуся греха. Гадаю, не напрасно ли волчье капище затеял? – В глазах Пахомия отразился суеверный страх. – Только батюшка учил, что нельзя запросто волков бить, надобно прежде загнать их души в истукана, иначе разбегутся они по белу свету, в людей войдут, и станет человек хуже зверя…
Карий скинул рукавицу и потрепал парнишку по густым волосам:
