Василько с ужасом смотрел на огромный костер, в пламени которого вместе со свистящей хвоей жадно шипела горящая плоть. Он подошел к Строганову и тихонько шепнул ему на ухо:
– Видишь, Аникиевич, как нам аукнулась Масленица…
Убиенных развозили по домам на тех же санях, что затемно везли их, полных надежд, на волчий лов. Сложенные в розвальни друг на дружку, накрытые мертвецкой рогожей, одни казались просветлевшими, лица других были обезображены болью и страхом. Они возвращались к женам и детям, к своей родной крови в последний раз, но для самого главного, что может ждать человека в этом мире.
Тела, окончившие земной путь, надлежало обмыть водой и, умастив настоем душистых трав, обрядить в смертную одежду из белой холстины, непременно шитую живыми нитками без узлов, намоленную и наплаканную во время рукоделия. Чтобы душа покойного улеглась с миром, его обвывали родичи и оплакивали соседи, и только после этого приносили на отпевание в церковь.
Отвезти мертвого Пахомку вызвался сам Григорий Строганов. Положил в сани мальчика, накрыл холстиной, перекрестился:
– Ты уж, Пахомий, не взыщи, а прими мою службу возничего…
На проезжавшего купца таращились бабы, судача:
– Ульяне какая честь-то выказана!
– И то правда: сироту безродную сам Строганов везет!
– Теперь деньжищ без меры отсыплет!
– Озолотится баба!
– Для того мальца на верну смерть и посылала!
– Да ну?!
– Грех-то какой!
– Раньше в худой землянке без пола жила!
– Теперь как барыня заживет!
– Вот вам и грех…
– Мужики липнуть начнут мухами на мед!
– Какой уж там мед?
– Знамо какой, серебряный…
– Холостых нонче хоть пруд пруди…
– И все голозадые!
– Того и гляди поминки справит, да после поста замуж выйдет!
Бабы, прикрывая варежками лица, заглядывались на удаляющиеся сани с Григорием Аникиевичем…
Строганов остановился у низенькой избы. Тянул время, ждал – Ульяна не выходила. Осторожно слез с саней, медленно вошел в избу, перекрестился на образа:
– Господи, прости и помилуй…
Ульяна, в черном, как монашка, сидела на лавке, безжизненно опустив руки.
– Я тут… сына твоего привез, – сказал Строганов запнувшись. – Иди, встречай…
Спохватившись, что сказано не так, размашисто перекрестился на образа и поклонился в пояс:
– Прости, Господи! Прости, Ульяна! – Помолчав, добавил: – Забирай сыночка своего. В санях он мертвым лежит…
– Очистившеся древняго прародительнаго падения, ради крещения порождением, струями же кровий своих окропившеся, со Христом блаженнии царствуйте…
Карий пришел в храм последним, после того как отпевание уже началось, когда исполненные болью глаза родичей перестали вглядываться в лица покойных, а устремились на проводящего таинство священника, на строгие образа и дальше, сквозь них к Богу.
Данила не хотел видеть этих глаз. Он чуял вину за их смерти, не искал оправдания или раскаяния. Каждый раз, когда смотрел в заплаканные глаза сирот и вдов, ощущал в себе лютый холод, в котором коченела и рвалась из ледяного плена душа, высвобождаясь обрывками и кусками. Он не понимал, почему с ним так происходит, оттого избегал чужой скорби…
– Твою Владыко, славу узрят, и лучи Твоея светодательныя на небесех получат светлость, всяк вид мучения носяще претерпеша, мученицы божествиннии, Тебе Христе, поющие: силе Твоей слава, Человеколюбче…
Из притвора смотрел Карий на растерянных, словно заплутавших, живых и покойно плывущих по клубам дыма мертвых с венчиками на восковых лицах и разрешительными грамотами в застывших руках. Звуки обрывались, путались, перемешивая громкие протяжные голоса, всхлипы с мерным позвякиванием кадила…
Карий не знал, как выглядит ад, но врата в преисподнюю запомнил хорошо, стоя мальчиком в толчее кафинского невольничьего рынка. Всю жизнь его преследовал запах, сотканный из пота и гниющей плоти, надменный гортанный голос, безжалостное понукание беззащитных…
