– Случилось, корова гусем отелилась… – Казак резко встал из-за стола. – Говори, Савва! Ежели сказывать я начну, то, истинный крест, в Кондрата сыграю.
Данила недоуменно посмотрел на собеседников.
– Да ты не дивись, а Богу молись! – Василько подошел к иконам и перекрестился. – И умыслить не мог, как такому приключиться можно…
– Вины твоей, Данила, нет ни на йоту… Всякий понимает… Только делу этим не пособишь… – Савва запнулся и опустил глаза.
– Да говори же ты, святая душа! – Василько стукнул кулаком по столу. – Эх, рвись из груди, душа казацкая, да вволю гуляй по дикому полю! Видимо, атаман, никто кроме меня правды тебе не скажет. Ну, слушай!
Василько сел рядом с Данилой.
– Погоди… – Савва попытался остановить разговор. – Не сейчас…
– Акуля знает – покуля, Катя – через метку пятя! – огрызнулся казак. – После того как Савва в бане из тебя выцедил бесовскую немочь, перенесли тебя в строгановские хоромы, а ходить за тобой Григорий Аникиевич приставил аж свою жену. Прям как за родным братом! Только баба его, видать, на тебя глаз положила… В общем, застукал приказчик строгановский Игнашка, как она тебя в уста лобызала да глядела со страстию… Потом по дурости своей бабе рассказал, а та пустила по всему Орлу-городу, что, дескать, жена Строганова ждет не дождется, когда душегуб оправится, чтобы муженечка прирезал, а ей при малолетнем сыне-наследнике и денежки, и земля Камская, и любовничек в постельке достался!
– Складно получается, ничего не скажешь… – вспыхнул Карий. – Собирайтесь, к Строганову пойдем!
– Не надо, Данила! – Савва остановил Карего. – Григорий Аникиевич все и сам понимает, но людская молва – не морская волна, ходит не по камням, по людям…
На дворе свежо и сыро, возле заборов и избяных стен еще лежат почерневшие останки сугробов, а в прогретых солнцем проталинах пробивается зеленец. Вокруг с радостными воплями носились ребятишки, а захмелевшие мужики и празднично одетые бабы степенно христосовались друг с другом. Самые нетерпеливые молодые парни залезали на крыши домов в надежде увидеть, как взыграет из-за туч солнце.
Карий радовался, что не послушался увещеваний и отправился на улицу смотреть на миру Пасху.
Не осмелившись удержать Данилу силой, Василько увязался за ним следом, недовольно бурча на каждом шаге:
– Сидели бы спокохонько в избе, праздновали светлое Воскресение да пили брагу с куличом. Нет же, надобно идти, да себя во всей красе людям казать…
Неподалеку от церкви молодые девки на выданье вели хоровод и, по стародавнему поверью, под нескончаемые слезные песни загадывали на жениха.
К ним подходили старики, кланялись и взамен христосования задорно кричали:
– Дай вам Бог жениха хорошего, не на корове, а на лошади!
В ответ девки кланялись и, не прекращая протяжных песен, кружили дальше, все сильнее упиваясь танцем.
– Слышь-ка, Данила, что девки-то поют! – крикнул Василько вслед. – А ты послушай! Про тебя поют!
– Вернемся, Данила, смотри, круг девок парни собираются, на нас глаза таращат. Чужаками мы и раньше были, а тепереча врагами стали… Беды бы не вышло…
Карий шел не оборачиваясь, словно не слыша обращенных к нему горьких слов.
Стоящие возле церковной ограды молодые парни посмотрели в сторону Карего, пошептались и дружно двинулись ему навстречу.
Конопушчатый здоровяк, белесый и розовощекий, встал у Данилы на пути и, посматривая на дружков, надменно ухмыльнулся:
