– Люблю тебя, Василько, за то, что ты дурень! – рассмеялся Строганов. – Хоть рубака знатный, но супротив меня все равно что блоха против ногтя. Моргнуть не успеешь, пополам сложу да ноги выдеру.
Казак осмотрел Строганова с головы до ног, будто увидел в первый раз:
– Твоя правда, Аникиевич. Но это ежели на кулаках, а вот на саблях не приведи бог со мною хлестнуться, полетят с тебя пух да перья!
Строганов двинул Васильку по лбу и рассмеялся пуще прежнего:
– Пугало турецкое, не верти носом, наливай без спросу!
Выпили, поворошили задремавшего приказчика, да и махнули на него рукой: пусть дрыхнет, покойника сторожить сподручнее во сне пьяному…
– Что, Аникиевич, теперь и мы душегубами стали. – Василько кивнул головой на мертвую Белуху. – Уморили бабу, а какого ляду?
– На все воля Господня, – перекрестился Строганов. – Жизни-то лишать точно не хотели. Думали, пытнем, а затем на покаяние, в яму али в монастырь. Значит, в этом и вины нашей нет. Знать, у нее на роду так написано…
– Нехорошо писано, неправильно… – Василька ахнул водки, занюхивая кулаком пьяный дух. – Мне, стало быть, супротив воли и малого желания, суждено было стать сиротою безродною, а кому-то как сыр в масле кататься да барыш считать?
– Завидуешь? – Строганов испытующе посмотрел в глаза казаку.
– Завидую, – сокрушился казак. – В Масленицу еще мечтал у тебя холопить, а теперя вместе с тобой сижу да водкою упиваюсь. На Игнашку, вот, ноги кладу!
– Может, это и есть твоя судьба? Будешь мне служить, не пропадешь!
– Нет, Аникиевич, не обессудь, служить не стану…
– Отчего ж? – удивился Строганов. – Платить столь стану, сколько запросишь…
Казак покачал головой:
– Послужил… будя… Да и опосля Карего служить можно разве что самому Богу…
Строганов удивленно вытаращил глаза:
– Неужто меня обошел?
– Он, Аникеич, из другого теста замешан, да в другой печи испечен. Не лютует, дело свое творит без злобы, словно и не по своей воле…
– Тогда по чьей? – прошептал Строганов.
Василько оглядел комнату и, заметив икону Христа Вседержителя, молча указал на нее пальцем.
На утро после пыточного дела, похмелившись да протрезвев, Григорий Аникиевич призвал Снегова и, осмотрев послушника с ног до головы, недоуменно пожал плечами:
– Вот смотрю, Савва, на тебя и не разумею, почто твои побасенки Семену слушать любо? Молчишь? Правильно делаешь!
Савва наклонил голову. Строганов обошел его кругом и уселся на лавку. Расстегнул кафтан, ослабляя ворот рубахи, протер рушником вспотевшую шею.
– Ты глаза в полу не прячь, не имею нужды тебя судить. – Он перевел дыхание, покладая рушник рядом с собой. – Кажись, и тебе подходящее дело сыскалось. Чего молчишь? Согласен?
– Что за дело? – негромко спросил Савва.
– Ты прямо как в той побасенке: послушай дело, Кузя! А Кузя пьян, как зюзя… – рассмеялся Строганов. – Вроде хлебного зелия с нами не пил, а соображалки не более чем у Игнашки. Неужто проняло с казачьего перегара?
– Говори прямо, почто вызвал, – твердо ответил Снегов. – Негоже над безвинным насмешничать!
– Мал бес, а хвост есть! Вот так Карий! Кажись, из нашего шони мужика сотворил!
Вдоволь насмеявшись, Строганов поднялся с лавки, заговоря с Саввой жестко, не терпя возражений:
– Весна скоро. Линька. Конец всякой охоте. Ворогам станет заняться нечем, оттого попрут к нам, как мухи на мед. Там и княжество Пелымское пожалует. Что им окажется не под силу, достанется на потеху хану Кучуму с его ордой неисчислимой. Головушки наши познают честь басурманскую, вдоволь покрасовавшись на конских хвостах. Вот тогда наступит конец Строгановым, а с ними и всему крещеному миру на Урале. Ты понял?
– Как этого можно не понять?
– Так иди, поднимай с одра Карего! Снимай чары колдовские, да не просто на ноги встал, а чтобы как ветер летал! Даром ли среди ведунов да знахарей лесных жил… – Строганов жадно выпил похмельного рассола, небрежно утираясь ладонью. – Да вот и тебя самого никак портили? Да в гроб-то не свели! Знающий, стало быть, человек…
– Грех это… Великий пост на дворе… Вовсе нельзя…
– Дегтем торговать, дегтем и вонять! – Григорий Аникиевич раздраженно махнул рукой. – Делай, что велю, хорошо делай, как для родного батюшки старайся! И помни: коли помрет Данила, насмерть тебя запорю… Восемь шкур спущу, а девятую съесть заставлю!
