– Твоими словами бы мед пить, да что-то от такой мечты кички в брюхе сводит… – пробурчал стоящий за Даниловой спиною казак. И был рад, что оказался не услышан…
Загрузив телеги доверху, грузчики устало столпились возле подвод, отряхивая спины от пробившейся сквозь полотно соли.
– Добро, мужики, добро! – Строганов степенно оглядел грузчиков. – Истома! По такому случаю вели после молебна поднести каждому по чарочке!
Яков Аникиевич неспешно перекрестился и подал священнику знак начинать молебен. Отец Никола пошел вдоль вытянувшейся вереницы подвод и, окропляя мешки святою водой из огромной серебряной чаши, затянул густым басом:
– Боже, Спаситель наш, явившийся через пророка Елисея в Иерихоне, и так посредством соли сделавший здоровою вредную воду! Ты Сам благослови и эту соль, и сделай ее приношением радости. Ибо ты – Бог наш, и Тебе мы воссылаем славу, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
После молебна Яков Аникиевич пригласил Карего для тайного разговора в потаенную, не имеющую окон и воздуховодов, глухую комнату.
Темная келья, негасимая лампада, строгий лик Спаса… Как похож сын на отца, и не только обличием, но и в мельчайших привычках: властным взглядом; прямым, не терпящим возражений нравом, но в то же время гибким, умудренным жизнью, опытом…
– Как тебе, Данила, чертовы камни? – прищурился Строганов в полумраке. – Не спужался ведовской скверны?
– Изрядное зрелище… в грозе особливо… – Карий вспомнил разверзшиеся хляби небесные и отказавшееся служить тело. – Пастушонок на них поскользнулся… Чуть не разбился на смерть…
– Мудрено ли? У юраков черные валуны навроде святой земли. – Яков Аникиевич положил руку на стол, а затем перевернул ее ладонью кверху. – За Камнем-то, по другую сторону, кругом низины да топи, будто наша изнанка. То и уцепилися за Каму да Чусовую… Иначе зачем было бы кровь проливать: земля в Сибири краев не имеет!
– Вот и дождались… Теперь идет войною Пелым…
– Идти-то идет, да только проспал Бегбелий счастье свое, не захотел зимою зад поморозить. Теперь в городке засядем, перекидной мост разберем. Тут тебе Чусовая течет, а тут – Сылвенка, ни коннице развернуться, ни тараны подтащить, ни лестницы на стены надвинуть. Да и стрелами нас не достать – далече… А вот мы угостить пулями спроворим! Были бы у Бегбелия струги с пушками, попытал бы удачу, а так одни пустые хлопоты…
– Выходит, нечего переживать… – Карий вопросительно посмотрел на Строганова. – Укрепляй стены, пушки да пищали пристреливай, благо ружейного зелия Григорий Аникиевич прислал не поскупяся.
– Так-то оно так, только порушат все вокруг, подлецы. Деревеньки да починки пожгут… Дров за зиму знатно заготовлено… – ответил Яков и, выждав паузу, добавил с яростью: – Да не в ущербе дело! Безнаказанного разбоя и неотомщенной крови вкусят, оттого решат, что можно к Строгановым ходить, как в курятник хорю.
– Никак, Аникиевич, сам решил устроить облаву на Бегбелия? Первым ударить хочешь?
Строганов покрутил на столе ладонью, да и сжал в кулак:
– Знаешь, как про таковое Аника сказывает? Нет? Так послушай: «Тихо пойдешь – беда догонит, шибко поедешь – догонишь беду сам». Вернее и не удумаешь…
Строганов встал на ноги и, подойдя к Спасу, пристально посмотрел в строгие немигающий очи:
– Пелым на Купалу придет… верный человек донес… знают, черти, когда русского голыми руками можно брать!
Яков Аникиевич повернулся лицом к Даниле. Смотрел на странного, темного человека, ему непонятного, на вид совсем не лютого, но которого страшился сам Аника, которым восхищался Григорий.
– Но накануне набега пойдут они волховать о походе; на змеином камне шаман камлать для Бегбелия станет. Охраны с ним десятка два стрелков… Вот тут и покажем силу, пообломаем зверю клыки да когти… Так что возьмешь проводника…
– Понял, Аникиевич. – Карий прервал Строганова. – Не надобно Петруше со мной идти. Сыскать дорогу труда не составит, а малец по неопытности пропасть может.
– Да ты не думай, что одного супротив ихней своры засылаю! – разгорячено сказал Строганов. – Отбери для прикрытия с десяток пищальников… Да своих людей возьми… Может, милует Бог, и взамен большой, обойдемся кровью малой…
На закате солнце играет умными красками, взыскуя не только души, но и разумения человеческого.
Сидевший на крыльце Савва с упоением смотрел на вечернюю зорю и, пытаясь выразить нахлынувшие чувства, лепил из глины птицу-свистунью:
– Пойте снизшедшее Слово, и огонь в росу претворшее, и превозносите всем жизнь подавающего Духа Всесвятаго во веки…
На негромкое пение Снегова из-за угла избы высунулась блондинистая голова приставленного Строгановым пастушка.
– Поджидаешь кого али ремеслом интересуешься? – Савва поманил Петрушу к себе. – Садись рядом, коли глазам любо!
Пастушок послушно присел подле послушника, с интересом разглядывая, как под ловкими пальцами из глины выходит чудесная птица с женской головой да пухлыми персями.
– Нравится? – Савва протянул пареньку почти готовую свистульку размером с ладонь.
