Карему чудилось, что старый, преследовавший долгие годы кошмар вновь проносится перед ним, только не в мучительных сновидениях, а разворачивается явно перед глазами в расколовшемся на части звездном зеркале. Он видел в небесах несущееся на землю огненное колесо, безжалостное и равнодушное ко всему, подобно выпавшему из рук задремавшего Творца беспощадному времени. И след за ним – всадники, скачущие по улицам пустынных, растерзанных городов. Черные, с устрашающими личинами взамен лиц, многочисленные, подобно несущей опустошение саранче. Мир изменяется. Вот перед глазами жизнь, полная несовершенства живая жизнь, согретая тысячами дыханий и теплом надежд. Но мчатся, скачут неудержимые кони, и вслед за ними уже чадят пепелища, гуляет в руинах моровой ветер, поднимая над мертвыми телами тучи огромных, разъевшихся мух…
Воды, ветхие земные воды, что со времени Ноя застыли в небесах сияющим льдом, ныне раскололись, растаяли, обрушившись вниз ливнем, не благодатным, живительным, а градовым, несущим голод, побивающим на корню первые всходы, хоронящим последние надежды живых…
– Отпусти меня, Господи! Во свет или во тьму, пойду куда скажешь. Здесь, на земле, не могу более быть… – закричал Данила, беспомощно падая на колени.
Он закрывал глаза руками, но и незрячий, мучимый видениями, чувствовал, как помрачилось над миром солнце, когда вместо облаков двинулась бесчисленная саранча, закованная в железные брони, с хищными скорпионьими жалами на хвостах. Он чувствовал ее неотвратимую власть, ее неотвратимое нашествие, ее смертоносное право губить всех живых…
Данила молился: грешный заблудившийся человек или проклятый злодей, которому неисповедимыми путями Господними уготовано встать на пути силы, имеющей царем над собою ангела бездны…
Дождь перестал к рассвету. Взамен грозовым раскатам пришли звуки пережившего бурю весеннего леса, тихое перекатывание волн на прибрежных камнях да еле уловимый для слуха плеск растревоженной рыбы. На восток небосклона ложились багряные всполохи…
Данила поднялся с затекших колен:
– Петруша!
Мальчик не показался и не откликнулся на зов. Карий бросился к черной гряде, по влажному, еще не успевшему впитать небесную влагу речному берегу.
– Петр!
Невесть откуда над головой пролетел зимородок и, сделав круг вокруг змеиного камня, испуганно бросился к реке, мелькая над прибрежными водами. Следуя пути птицы, Данила подошел к валуну и увидел мальчика, лежащего ничком на камнях.
– Как же так, Петруша… – Карий вытер со лба мальчика кровь и, почувствовав в нем еще не угасшую жизнь, подхватил его на руки, унося прочь от проклятого места.
– Петр, пробудись… восстань…
Бледные, еле движимые губы, тихие, детские, виновато улыбнулись:
– Ножки скользнули… кажись, расшибся…
Мальчик замолчал, проваливаясь в тяжелое мучительное забытье.
– Держись, Петруша… – Карий выхватил нож и быстро полоснул отточенной сталью по своему запястью, поднося хлынувшую кровь к губам ребенка…
Есть древний, забытый и запретный обряд – порука крови. Его изустно передают друг другу посвященные воины, что помнят из темных легенд да песен о павших героях. Верили старые люди, что умирающего можно возвратить из смертной долины, если герой по своей воле напоит его собственной кровью. Только порукою жизни, чужого воскресения из мертвых будет собственная душа, скользнувшая на неведомые пути по острой правоте стали…
На молебен в честь освящения первой соли, сваренной на Чусовской земле, собралась вся слобода, даже недавно народившихся детишек матери принесли на руках. Потому как соль есть Божие благословение и мерило чести людской.
Соль стали варить вместе со строительством городка, не дожидаясь, когда артельщики пробурят до порога землю и трубный мастер посадит в скважину лиственничную матицу, а за ней, еще глубже, спустит веселые трубы, до самого копежа, чтобы подобраться к доброму рассолу. На это уходили годы, а Строганов ждать не мог, да и не хотел. Яков Аникиевич приказал нарыть соляные колодцы, черпать рассол бадьями и варить соль в цренах прямо под открытым небом.
Приготовленную к отправке соль дюжие мужики таскали из амбаров на подводы, чтобы, довезя до пристани, отправить ее по рекам на Русь.
Осанистый, праздничный Строганов, взирая на грузчиков, неспешно носящих тяжелые соляные мешки, в нетерпении поглаживал бороду.
– Не дремай, робятушки, шевелитися живей! – суетясь вокруг подвод, покрикивал приказчик Истома. – Вот уж и отец Никола ждать притомился. Глядите, осерчает, да за недостаток усердия возьмет да отлучит от причастия!
Грузчики недовольно зароптали, но мешки таскать стали проворнее.
– Благодатная земля, святая! Сама солью исходит… – Яков Аникиевич посмотрел на Карего. – Погодь пару годков, набурим скважин, да варниц наставим, по несметным богатствам же ходим! Сам узришь: потекут сюда люди со всей Руси! К сытости, житию размеренному да покойному, суду праведному, милосердному. Здесь, подле Великого Камня, и лежит она, мечта людская о святой землице Беловодской…
