Парма оборвалась внезапно, рассыпавшись под ногами каменной грядою: тусклою, безжизненной, мертвецки серой. Позади – лес, впереди – камни, кругом – земля чужая, неприветливая, зачарованная… Карий осторожно ступил на подвижную, ускользающую из-под ног россыпь, скатывающуюся от малейшего прикосновения вниз грохочущими лавинами. Камни замерли, вглядываясь в одинокого путника; по-змеиному отразилось от соседних скал негромкое эхо, окликая Данилу по имени…
Вновь наступило неприступное безмолвие, не нуждающееся ни в голосах птиц, ни в шелесте листвы, ни в тихом шепоте сочащихся из-под земли вод. Только камни и небо, и человек, ищущий посреди них свою дорогу…
Светало. Красные отсветы густо ложились на бледнеющий восток…
– Джабир… – Кто-то негромко окликнул со спины прежним, совсем уже позабытым именем.
Данила оглянулся: против него стоял иссохший нищенствующий старик, дервиш, с тонким, истертым от долгих странствий посохом.
– Здравствуй, сын… – Голос старика дрогнул, и на покрасневших, выцветших от ветров глазах показались слезы.
Карий отвернулся и молча пошел прочь, оставляя за собой срывавшиеся с гряды быстрые каменные ручейки.
– Ты зовешься Даниилом, Судом Божьим, но не судией нарек тебя отец! – Старик, спотыкаясь об острые выступы, падал, упрямо поднимался с колен, с трудом поспевая за стремительно удалявшейся от него тенью Карего. – Имя твое Джабир, что значит Утешитель…
Данила остановился и, не глядя на старика, крикнул:
– Оставь меня… Жизнь за жизнь, смерть за смерть… Теперь мы в расчете…
– Да не счеты сводить пришел я к тебе… – Запыхавшись, Солейман подбежал к путнику, с надеждой заглядывая в его глаза.
– Тогда что тебе надо? Говори или уходи…
Лицо старика дрогнуло, выдавая страдание бесчисленными бороздами морщин.
– Ты же мой сын…
– Ты лжешь, старик, – холодно ответил Карий. – Лжешь, проклятый работорговец из Кафы. У меня никогда не было отца…
– Я виноват, виноват, перед тобою… отнял мать… – оправдываясь, старик украдкой вытирал набегавшие слезы. – Но я искупил свой грех, как мог: оставил дворец, богатство, женщин, стал дервишем. Ради твоего прощения, твоей любви… Так позволь мне хоть за гробом обрести сына! Я буду хорошим отцом, стану охранять на всех путях твоих, очищать от грязи дорогу моего сына. Поверь, я, недостойный отец, презренный нищий, смогу услаждать твою душу поэзией. О, это мудрое месневи, я не посмел бы оскорбить слуха моего сына недостойными, пустыми виршами! Вот послушай:
– К чему стихи? Уж не думаешь ли, что поэзия может искупить причиненное зло, я прощу и пожалею тебя? – усмехнулся Карий. – Не прощу и не пожалею…
– Знаю, знаю, – суетливо произнес старик. – С меня довольно того, что слушаешь! Ты даже не представляешь, какое неописуемое блаженство видеть тебя, следуя рядом неотступной тенью…
– Для меня это проклятие… и пытка… – Карий посмотрел на старика с пренебрежением. – Если бы не ты, я мог бы стать другим человеком. Может, гончаром – у меня необыкновенно быстрые и ловкие руки; или погонщиком, проводником каравана – я вынослив и хорошо читаю по звездам. Ты сделал меня убийцей, одиноким и ненавистным вестником смерти…
Дервиш, тяжело вздыхая, перекрыл глаза рукой:
– Мой грех… мой грех…
– Нет, старик, теперь это мой грех, и отвечать за него мне… – Карий повернулся к Солейману лицом. – Уходи!
– Прольется много крови, Джабир. Цельные реки невинной крови! Тысячи падут жертвами, и земля наполнится стенаниями и волчьим воем…
– Уходи!
– Еще не поздно спастись, сынок! – Падая на колени, взмолился старик. – Да буду трижды проклят, и кости мои станут прибежищем скорпионов… Пусть ничего нельзя изменить, но то, что есть, можно поправить… Возвращайся домой, уже наливается горячим соком виноград, тихо нежатся бесконечные сады роз, а ласковая морская лазурь столь бесконечна, что сливается с небом…
– Пошел прочь! – неистово закричал Карий, стараясь не слушать слов старика. – Не знаешь, что говоришь!
– Знаю сынок, – дервиш смиренно склонился перед Данилою, – ты сам послушай, да рассуди:
