Допев песню, пары не торопясь ступили в воду, слагая со своих голов пышные венки утонувшего в заре праздника…
Ощетинившаяся плотной еловой стеной густая, буреломная, топкая Парма стала заметно раздвигаться и редеть, уступая высокому светлому лесу. Василько весело оглядел расцветившие лесную зелень белые стволы берез, лихо заломил на голове шапку и поправил изодранный в клочья кафтан:
– Ах ты, красота-то какая! Будто бы и не на Камне еси, а на святой Руси!
Чудом уйдя от вогульской погони, Василько заплутал в непролазной пермской чащобе, не ведая, куда ведут звериные тропы, но веруя, что судьбинушка выведет его к вожделенной казацкой воле. Возвращаться на Чусовую не хотел, расценивая свое чудесное спасение от вогул знамением новой жизни.
Казак брел уже несколько дней, может, неделю, питаясь одними ягодами да кореньями. К своему удивлению, от скудного лесного харча он становился только выносливее и сильнее.
– А все ж не зря надел под кафтан булатную кольчужку. – Василько стянул шапку и перекрестился. – Эх, Григорий Аникиевич! Сколь жить стану, столь и про тебя помнить буду!
На медных, шероховатых стволах сосен еще играли запоздалые солнечные лучи; веселые, беспечные, они не торопились уступить ускользающее время робким июльским сумеркам.
«В лесу ночь коротать, что брови щипать», – вспомнив строгановскую присказку, Василько улыбнулся и принялся неспешно подыскивать место для ночлега.
Покружив окрест и не найдя, где устроить себе лежбище, Василько раздосадовано кинул шапкой в стремительно чернеющие кроны деревьев. По верхушкам пробежали приглушенные шепоты, гулко заохал филин, а когда смолк, послышались еле различимые человеческие голоса.
«Никак вогульцы нагнали? Жаль, самопал обронил… – Казак пошарил в темноте рукой и, найдя подходящий черень, внимательно его осмотрел в наступившей полумгле леса. – Хоть не пальнет, так на дуру пужнуть сгодится…»
Изготовив к бою саблю, крадучись, Василько двинулся на еле слышные голоса наступившей ночи…
Подле ручейка, стремительно извивавшегося между гнилыми корягами когда-то могучих деревьев, двое мужиков с зажженными ветками неспешно рачили по берегам. Ловко обшаривая руками норки, стремительно подхватывали зазевавшихся раков и, выхватывая из воды, небрежно кидали в плетеную из ивовых ветвей корзину.
– Бог помощь вам, рыла навозные! – зычно крикнул ловцам казак, наводя длинным черенем, словно пищалью.
Здоровенный, с лопатистой бородой не спеша поднял на Васильку глаза и широко осклабился:
– Глянь, Кузьма, что за дурень еще выискался?
– Почем, Фролушка, мне знать? – негромко ответил второй, сухонький мужичок с отрезанными под корень ушами. – Толечко беда, совсем упустил рака… Стал заходить с хвоста, уж и спинки коснулся, как ентот свищ оглашенный прям над душой как завопит!
– Нехорошо! – недовольно хмыкнул Фрол. – Тогда потребно егоными ребрышками прохрустнуть, дабы сбить у дурня охотку.
– Надобно, ой как надобно! – согласно закивал Кузьма. – Ты, братец, уж порадей Христа ради, глядишь, за доброе дело и повесомее грехи Бог отпустит!
Фрол вытер об закатанные порты руки и неторопливо двинулся на казака.
– Подхаживай, подхаживай, – ухмыльнулся Василько, – топереча не целясь аминь тебе сотворю!
– Ты из гнилушки пальнуть попробуешь, а я из своего самопальца!
За спиной послышался глубокий девичий смех, мелодичный и страстный, какой Васильке доводилось слышать в жизни только раз, в Орле-городе, у своей возлюбленной Акулины…
Казак повернулся: черноволосая, коротко стриженая девка в мужской рубахе и портах держала на изготовке самопал, снаряженный для стрельбы.
– Лешачиха! – забываясь во гневе, Василько бросился на смеющуюся девку, но тяжелый удар подоспевшего Фрола сбил его с ног, заставляя судорожно хватать ртом воздух, подобно выброшенной на берег рыбе…
Щурясь от нестерпимого света, жалящего, бросающего в пот, Василько вздрогнул и с трудом приоткрыл глаза.
Возле лица – горящая смоляная ветка, из-за которой с трудом угадывались расплывчатые людские тени. Василько глубоко вздохнул, пробуя расправить плечи или хотя бы двинуть рукой, и, накрепко привязанный к дереву, не смог пошелохнуться.
Стоящие подле него мужики дружно расхохотались:
– Своеное, казачок, отгулял! – неторопливо заметил безухий Кузьма. – Не беда, что в бою не посекли, мы дело зараз поправим! Знать, через душегубство наше подгадала тебя смертушка…
– Может, садануть кистенем, да и к ракам? – поигрывая тяжелым чугунным шаром, подвешенным сыромятной кожей к короткой рукояти, небрежно обронил Фрол. – Раки нынче прут, как грибы опосля дождичка, до новой луны до косточек обчистят!
