– Истинно глаголю, блудные дети, что забыли вы слова Спасителя нашего! Аз, грешный и недостойный, напоминаю Его сущий глагол: «Аще кто хощет ко Мне ити, да отвержется себе». Тако! Разумеете?
Странники замолчали и, присмирев, стали молча садиться в снег на сумы-кромы.
Малец подошел к старику и, обнимая за шею, тихо шепнул на ухо:
– Я мигом хвороста насобираю да елковых веток надеру! Дозволь…
– Не страшно во кромешную тьму ступать? Все равно что во адовой бане выпариться!
– Не спужаюсь. – Малец покачал головой. – Мигом обернусь.
– Коли волки? Или того хуже, бес полуночный перед тобою предстанет? – тревожно зашептал старик. – Не успеешь и знамения крестного положить на чело, как он душу вымет да по ветру пустит. И мы без тебя куды? Как без тебя сможем идтить?
– Я заговор заветный знаю супротив любого врага. Вот разом и стану читать!
Алешка-поводырь спешно перекрестился и побежал собирать сухие ветки, старательно выговаривая спасительные слова:
– Аз, раб Божий Алешка, выйду в поле долгомерное, на том поле стоит велик Крест, а под нем лежит мучеников камень. Аз, раб Божий Алешка, возьму камень мучеников, вложу в свое тело, среди души и сердца ретиваго. Как крепок камень, да будет твердость твоя, Архангел Михаил. Верховныя апостолы, святыя угодники, оградите меня, раба Божия Алешку, железным тыном. И ставлю аз, раб Божий, в четырех местах звезды, огораживаюсь. Как к ангелу бес не идет, так бы ко мне не шли ни ведун, ни колдун, ни самород, ни самосуд, ни какой поперечник. Святы Петр и Павел, девять ключей, девять замков замкните от лиха. Верно слово мое, как молитва Господа Христа, и всех апостолов, и всех ангелов-архангелов, и святых исповедников, что сотворили волю Божию от начала века и до сего дни. Аминь…
Пробудившись поутру, калики стали медленно разминать промерзшие и превратившееся в снежную кору зипуны и порты, потом подниматься на ноги, чтобы окончательно отогреться на живом ходу.
Старик Парфений важно растирал заледеневшую бороду скрученными, покрасневшими от холода пальцами, нараспев читая студеный заговор:
– Была лиска бела, были детки белы. Где лизнет, тут медь пристанет. Ключ да замок, булатные слова. Заря до зари, заря до свету, у раба Божьего Парфения мороз до слова. Аминь. Аминь. Аминь.
Окончив дело, размял ноги и поясницу, а затем крикнул мальца:
– Скажи-тка, Алешенька, все ли бальки Христовы пробудилися да белу снегу поклонилися?
– Нет, дядька Парфений, Ондрейка лежит.
Старик взял мальчика за руки и, подойдя к лежащему калачиком нищему, легонько толкнул его палкой. Ондрейка не отозвался.
– Посмотри-тка, почто наш однорученька не пробуждается?
Мальчик нагнулся над окоченевшим телом и, потеребя Ондрейку за нос, стянул со своей вихрастой головы огромный, нахлобученный по самые глаза суконный колпак:
– Помер Ондрейка… Окоченел весь…
Старик встал на колени, пробежал пальцами по застывшему лицу, затем ухом приложился к губам:
– Преставился раб Божий, не с нами, а к Отцу Небесному пошел…
Слепцы подходили к покойному, снимали шапки и отдавали земные поклоны. Затем, подняли Ондрейку на руки и, подойдя к ближайшему дереву, привязали к нему тело веревкой, а затем закидали принесенными мальчиком ветками.
Парфений, подражая церковному песнопению, торжественно и густо затягивал слова, помахивая, словно кадилом, ветхой шапкой из овчины. Нищие вслед за ним подхватили причеть, распевая его на два голоса:
Окончив требу, скоро перекрестились, взялись за веревку, и пошли прочь…
Алешка-поводырь, идущий с Парфением впереди, долго молчал, ожидая, что старик скажет сам, объяснит, почему калики не схоронили Ондрейку по христианскому обычаю, а бросили мертвого посреди леса… Но Пахомий молчал и лишь изредка по-стариковски шевелил губами, подставляя лицо лучам взошедшего солнца.
– Так что же, дядька Парфений, мы Ондрейку так и оставим подле дерева, зверям на съедение, а сами своим путем отправимся?
Мальчик с укоризной поглядел на старика и, раздосадовав его молчанием, с силою дернул за рукав зипуна:
– Слышь, дядька Парфений, давай воротимся, пока недалеко отошли, костер запалим, да хоть на малую яму земли отогреем. Тоды по-людски дядьку Ондрея схороним. Хороший он был…
Мальчик задумался, вспоминая как однорукий Ондрейка, мучаясь, вязал ему соломенных кукол да плел лапти из лыка…
– Воротимся, а то ей-богу, брошу вас и убегу куды глаза поглядят…
