Молодой, еще безусый юноша в заношенном каисе восторженно поднял глаза к небу и взмахнул маленькой, увенчанной стеклянною бусиной палочкой. По его мановению дремавшая обезьянка оживилась, сделала в воздухе кувырок и рухнула на спину, словно убитая.
На этих словах слушатели одобрительно загалдели, кивая головами и довольно зацокав языками. Они с нетерпением ждали, что мутриб начнет словами обнажать дев, расписывать нетронутые прелести красавиц, выставляя их на всеобщее обозрение, подобно высоко ценимому и ходовому товару. Но юноша, потупив взор, принялся выводить печальную мелодию на свирели, под которую обезьянка сокрушенно кланялась и простиралась перед зрителями.
Раздосадованные окончанием стихов, люди принялись расходиться, не пожелав ничем вознаградить мутриба за его ремесло.
Через несколько дней на той же базарной площади, Джабиру довелось увидеть, как мутрибу отрубали руку, а голосящей обезьянке свернули шею, после выкинув ее, как мусор…
Карий возвращался в ледяную пещеру, в открытый старцем таинственный грот, о котором ведали только Строгановы да игумен Пыскорского монастыря Варлаам. Шел один, никого не оповестив о своем намерении, не спросив ни дозволения, ни совета. Там, в разверзнутых земных ложеснах, сохранившихся от Сотворения мира и переживших всемирный Потоп, он надеялся обрести ответ об истинном смысле жизни, о котором никогда не позволял себе даже помыслить.
От своей юности помнил Данила слова сказителя из тайной и запрещенной во всех царствах «Голубиной книги». Тогда, много лет назад, бежавший из рабства иссохший полуслепой старик без устали наставлял юнца, что истина обретается изустно через пророка, или же она может открыться на потаенном Латыре, матери всех камней.
– Камень сей и един, хотя и разобщен на двенадцать глав по всему миру. Сам же Латырь-камень нутром бел да ликом черен, оттого что сокрыт в пещерах потаенных от людей непрошенных и обитает укрытым во тьме земной…
Тогда проповеди старика чудились Даниле сказками помрачившегося человека. Вводили в искушение слова, что в разделении своем Латырь есть матерь, а в единении – отец. И следовавшие сравнения с ребром Адама и Евой казались нелепыми бреднями угасающего ума. И чем больше старался сказитель открыть тайну, тем меньше ему верил юный Данила… тем сильнее сожалел об этом сейчас.
Спустя годы, по крупицам встречая подтверждения слов старика, Карий принялся искать заветные пути к Латырю-камню, помня, что: «снаружи его сторожит обитель Божия, да от него проистекают реки быстрые, произрастают горы необозримые. Вокруг же него ходит зло лютое, что из себя изрыгнула сама преисподняя…»
Так через полмира привела его судьба к Строгановым да великим Уральским горам, святым старцем открыла неведомую дорогу в ледяной грот, указала потаенную пещеру, где обитала одна из двенадцати частей священного и отверженного Камня, что мог на любой вопрос дать ответ…
Беда поджидала Данилу там, где и не ожидал. Шли дни, проходили недели, а он безрезультатно блуждал по осенней Парме, кружа между монастырем и Орлом-городом. Тот, кто доверяет чутью, находя, что ищет, даже вслепую, не мог понять и принять того, что путь для него был закрыт и дорога заказана…
В осенней Парме сумерки проглатывают свет так скоро, что человек из светлого дня сразу погружается в непроглядную ночь. Часто беззвездную и безлунную, непроглядно-черную, как колодец.
Расположившись на ночлег без укрытия, Карий разжег костер, но ужин готовить не стал, полагая, что голод обострит и усилит дух, пробудит в нем звериное чутье. Огонь занимался неспешно, нехотя, мучительно вгрызаясь в отсыревшие ветки, шипя и извиваясь по ним пестрыми лентами.
«Все равно что змеиный клубок на ветвях райского древа…» – Мгновенная крамола мелькнула в мыслях, и, прогоняя ее, Данила вспомнил подзабытую песню, некогда услышанную от старого сказителя:
