Даже когда она поднималась по лестнице и ее бедра, обтянутые платьем, оказались вровень с его лицом. Даже когда она споткнулась, и его бросило в жар от неловкого объятия, в котором Вацлав ее поймал. Даже когда он едва прикоснулся к изящной лодыжке, вынимая застрявший каблук из деревянного плена. Даже когда она, погруженная в присланную дядей Пием книгу, не задумываясь, опустилась на его кровать и рой самых запретных, самых преступных, самых бесстыжих желаний налетел на него.
Так просто — прямо в это мгновение. Сейчас. Откинуть покрывало и уложить ее на чистые белые простыни. Чтобы шелковистые волосы разметались по его подушке, которая бы впитала их аромат. Чтобы платье задралось, чтобы увидеть ее черное кружевное белье, которое снилось Вацлаву в каждом своем сне… Наконец, увидеть и снять с нее, а потом… Нечеловеческим усилием воли ему удалось остановиться и отогнать эти проклятые неотступные мысли, спросить ее про чай, кофе…
Когда Джина ушла, в комнате остался ее нежный ненавязчивый запах, от которого кружилась голова. Вацлав знал — ему надо сейчас, сию же секунду сделать что-то, иначе он просто не выдержит и бросится за ней вдогонку. И тогда он сел за стол и написал Джине, только что вышедшей за дверь, письмо. Такое бесстыдно- откровенное, какое никогда в жизни не решился бы отправить.
Как ни странно, это здорово помогло. После того, как Вацлав написал еще несколько писем, стало ощутимо легче. Мучительное-нежное, раздирающее на клочки, чувство немного притупилось, и он решил, что если не излечился, то, по крайней мере, на пути к выздоровлению.
А потом Джина Моранте все разрушила так легко и просто, как у нее это получалось всегда. Она подошла и поцеловала Вацлава и походя, запросто забрала себе его душу. Именно тогда он понял, что окончательно и бесповоротно сошел с ума. И излечению это не подлежит.
С какими идиотски-счастливыми надеждами он ждал ее в Танцевальном зале после того поцелуя, лучше не вспоминать. Представлял, как она бросится ему на шею, и он сможет целовать ее сколько захочется, обнимать Джину Моранте — какое же это будет счастье просто ее обнять, ощутить в своих руках, вдохнуть ее запах не украдкой, а имея на это полное право.
А потом она пришла, холодно-отстраненная, вмиг ставшая недосягаемой, как будто его отбросило от нее на другой конец вселенной, и сказала «Это ничего не значило».
Последующее Вацлав помнил, как в тумане, как в каком-то дурном сне, будто это и не с ним было вовсе. Трое вампиров, удары по лицу, которые он не чувствовал, испачканная в крови любимая рубашка, похабные слова и дикие намерения какого- то несуразного сморчка… и ярость. Неконтролируемая, бешеная, заполнившая его без остатка злоба, к которой присоединились разочарование и боль. После этого все потонуло в тумане.
Все, кроме прекрасного лица Джины Моранте.
Революция произошла — пусть в Догму свободен, но он пробудет в этой Академии еще немого. Сейчас уехать просто нет сил. Вацлав еще немного посмотрит на нее издали, чтобы понять и принять.
Она не для него.
И тут телефон издал приятный короткий звук. Решив, что дядя Пий написал очередную свою мудрую мысль, что-то вроде: «Женщины — рельсы по которым ездят мужчины» (он такое любил), Вацлав, посмотрев на экран телефона, не поверил своим глазам. Но он помнил ее номер наизусть — это была она. Джина! И ошибиться она не могла — в сообщении она называла его по имени.
И как наяву в ушах зазвучал ее глубокий, бархатный голос, от которого бросило в дрожь.
Я хочу продолжения, Вацлав…
Он положил свой старенький дешевый телефон на стол так аккуратно, как будто тот был стеклянным и попытался справиться с нахлынувшими эмоциями. Зачем-то подступил к книжным полкам и достал коробку со «Скрэбблом», которую Джина когда-то уронила, потом распахнул дверцы платяного шкафа, после подошел к окну, раскрыл сразу обе створки и опустил голову, опершись о подоконник.
Холодный осенний воздух хлынул в комнату, немного охладив разгоряченные мысли, роящиеся в голове.
Джина позвала его. Она его ждет. Она его… хочет?
Вацлав тяжело задышал, до боли стиснув непослушными пальцами холодную деревянную раму. Нельзя так реагировать! Черт возьми, нельзя!
Но внутри все пело, и он ничего не мог с этим поделать.
Костюма для Ночи у Вацлава не было — идти на вечеринку он не собирался. Ну и плевать — какое это имеет значение по сравнению с тем, что Джина позвала его? По сравнению с тем, что он сможет ее обнять?
Вацлав трясущимися пальцами застегивал пуговицы своей любимой белой рубашки. Как и всегда, до конца — ни одна не должна быть расстегнута. Быть может, она сама расстегнет… Нет, нельзя думать об этом, нельзя!
Аккуратно пригладил свои растрепанные волосы и, напрочь забыв про крутку, он вышел из комнаты.
