Получить шанс стать моей тенью и поучиться у меня было редкостью. Чаще всего я отклонял их просьбы, потому что терпение было добродетелью, которая отсутствовала у меня, и я не мог обещать, что не сверну им шею, если оно закончится.
Пусть они катаются на члене Джорена или Рока.
Голден был так же ужасен, только он наотрез отказывался разговаривать, если вы ему не знакомы или не нравились. У него было то, что профессионалы назвали бы селективным мутизмом
На меня упала тень, когда я садился на водительское сиденье машины, а когда поднял глаза, то обнаружил, что Голден завис у пассажирской двери. Джерри понял намек и отошел, чтобы оставить нас наедине.
Вздохнув, я проигнорировал своего партнера и вставил ключ в замок зажигания, поворачивая его до тех пор, пока машина не завелась с неохотой.
— Не сейчас, Джи.
— Ты не видишь этого, да? — прошептал он, голос был осипшим от непривычки.
— Что не вижу? — я всё ещё не смотрел ему в глаза, пока подключал к машине ручной сканер, чтобы просмотреть многочисленные системы «Киа». В мире нет человека, которого бы я боялся, но иногда я задумывался, не помогает ли мутизм Голдена видеть больше, чем большинству, — больше, чем ты хочешь.
Так показалось, когда он произнес:
— Атлас, — её имя наконец заставило меня обратить на него взгляд, и в кои-то веки я не обнаружил привычного безразличия. Нет, этот ублюдок выглядел так, будто только что увидел призрака. — Она вернулась.
Я посмотрел через панорамное окно на стойку регистрации, где она снова стояла с Тьюсдей, которая показывала что-то на своем компьютере. Поскольку стойка была П-образной — одна из двух самых длинных сторон выходила в зал ожидания и к двойным дверям, ведущим к парковщикам, а другая — к окну, выходящему в мастерскую, — это позволяло им иметь собственное рабочее пространство.
В данный момент Атлас находилась на стороне Тьюсдей, обращенной к двойным дверям, так что мне открывался беспрепятственный вид на её задницу. Она была круглой, упругой и подпрыгивала при ходьбе, как раз то, что мне нравилось.
Мой член предательски дернулся в штанах, и, если бы Голден и его третий глаз не стояли рядом со мной и не следили за каждым моим движением, я бы сжал его в кулак.
Когда Атлас закончит обучение, она будет стоять лицом к мастерской, и я смогу смотреть на её милое личико весь проклятый день. Моё место находилось в конце центрального прохода, ближе всего к окну, так что ничто не закрывало бы мне вид на неё и наоборот.
Как раз то, что мне, черт возьми, не нужно.
— Так, значит, она вернулась, — я притворился бесстрастным, продолжая любоваться изгибом задницы Атлас. Мне хотелось впиться в неё зубами. В голове заиграла песня Ginuwine «In Those Jeans», и я облизнул губы, как гребаный мерзавец. — А что насчет этого?
Я оторвал взгляд от девушки, чтобы посмотреть на Голдена, но он ушел так же тихо, как и появился.
Стиснув зубы от досады, я выкинул из головы неуступчивую Атлас с её заносчивой киской и загадочного Голдена с его бесконечными странностями, чтобы сосредоточиться на задаче, которую действительно можно было решить.
Это было не что иное, как чудо, когда я закончила свою первую смену в целости и сохранности, что было лучшим, на что я могла надеяться после такого утра. Я посчитала свои успехи и смирилась с потерями. Я зарабатывала деньги и познакомилась со всеми Королями, кроме одного.
Джорена.
Во время экскурсии с Тьюсдей, он сказал, что занят по другую сторону двери своего запертого кабинета, так что я не успела его увидеть.
После того как я едва пережила Роуди, меня это более чем устраивало.
Остаток дня мне даже удавалось избегать Роуди. Временами, клянусь, я ощущала, как он наблюдает за мной через окно, но всякий раз, когда мне хватало смелости попытаться поймать его, я видела, что он сосредоточен на своей работе.
Я не допускала мысли о том, что это было лишь желанием.
Мне было любопытно, когда Роуди был просто незнакомцем на фотографии. Кусочек головоломки, который я ещё не успела сложить. Теперь, когда я встретила его, этот постоянный зуд под кожей от желания быть рядом с ним был опасно близок к одержимости. Я бы встревожилась, но уже давно знала, что склонна к саморазрушению.
Раньше мама безмолвно размышляла о том, что может вывести меня из равновесия в следующий раз. Раньше я ненавидела её постоянное беспокойство. Сейчас же мне хотелось, чтобы она заботилась хотя бы на малую толику больше, чем раньше.
Каждый раз, когда я пыталась оправдать её внезапную замкнутость горем, то вспоминала нашу последнюю ссору. Её последние слова эхом отдавались среди обломков всего, что я знала.