Стольникова, которую не могли убедить, ещё больше возвышала голос, когда вдалеке на тракте показались клубы пыли, и отряд всадников, конвоирующий лёгкую карету, стремглав влетел во двор, прямо к дому, занятому королём. Из кареты выскочил мужчина средних лет и, не задерживаясь, как стоял, покрытый пылью, в плаще влетел в спальню короля.
Август сидел на кровати, ещё не одетый, покрытый только длинным шёлковым плащём, а перед ним стоял в беспорядке поданный ему завтрак. В его устах уже была недавно набитая трубка и он пускал из неё огромные клубы дыма. На нахмуренном лице, в стиснутых устах рисовалась злоба, сдерживаемая от всплеска, но не скрываемая, потому что для Константини, который стоял на пороге, и для Флеминга, который входил, настроение короля не могло быть тайной.
Лик прибывшего приятеля так был изменён болью и тревогой, что король, не спрашивая, мог прочесть свой приговор.
Он уставил глаза на Флеминга.
– Что ты мне принёс? – загремело из груди. – Говори…
Министр колебался, взял дрожащую руку Августа, наклонился к ней, не имел силы отвечать.
– Говори, – резко крикнул король, – говори! Что меня ещё более страшное может ожидать, чем падение с этого трона, поражение под Всховой… презираемое войско, я, покрытый позором… потерянная Польша… Шуленбург…
И, не докончив, упал король на кровать, а трубка, которую держал в пальцах, раздавленная на кусочки, упала у его ног.
Флеминг вытирал с лица пот.
– Швед… – начал нетерпеливо Август.
– Мой король, – прервал Флеминг также резко, – швед занимает вашу наследственную землю… пусть дьяволы возьмут Польшу… нужно спасать Саксонию.
– Да!! – зарычал король с болью. – Ты, ты теперь мне это советуешь, ты, Флеминг, а кто, если не ты и твоя Пребендовская, загнали меня в эту проклятую Польшу, которая стоила миллионы и покрыла меня позором… кто? Ты виноват! Я бы должен приказать тебя повесить.
Флеминг пожал плечами.
– Если вам это поможет вернуть Польшу и миллионы, – сказал он, – вешайте, и немедля. Но я вам говорю: ни Польша, ни Саксония не потеряны. Нога шведа должна поскользнуться, слишком долго ему удача служит. В эти минуты только нужно ему поддаться.
Август вздыхал, слушая… Он весь трясся от гнева и боли. Флеминг стоял и, казалось, ждал минуты, когда сможет поговорить с ним спокойней, лучше очертить положение. Король тем временем выпил стоящую перед ним полную рюмку и вздохнул, а скорее зарычал, ударяя себя в грудь. Страшное проклятие вырвалось с его уст… безбожное.
– Первого числа этого месяца, – начал, глядя на него, Флеминг, – шведы вошли к нам.
– И должны были только пустошь там найти, – воскликнул король, – я приказал, чтобы весь народ с имуществом, с пожитками… все живые шли в леса над Шпреей и скрылись в недоступных болотах.
– Да, – ответил Флеминг, – но времени уже не было на это… Швед спешил и второго сентября, перейдя под Штейном Одру, наводнил широко страну… выдав самые суровые приказы. Министерство, видя, что защита и непослушание привели бы к ещё большим бедствиям, велели населению сохранять спокойствие… Нельзя было поступить иначе.
Август вскочил с кровати, набросил плащ и стал ходить по тесной комнате, но там ему было душно. Подошёл к двери, раскрыл, хлопнул ею так, что разлетелась вдребезги, и вышел в другую комнату, ещё полную челяди и военных, которые при виде короля тут же разбежались. Всё, что стояло у него на дороге, Август по пути хватал, не говоря ни слова, Флеминг также, прервав рассказ, ждал. Он один в эту минуту тревожился меньше всех, хотя, может, у него была причина бояться больше Августа, но без него одного король обойтись не мог.
Эта прогулка окончилась тем, что он вошёл обратно в спальню. Постепенно лицо короля начало проясняться. Он принадлежал к тем людям, которых впечатление порою убивает, но никогда не продолжается долго… потому что жить бы с ним было невозможно. Он и Флеминг стояли напротив друг друга.
Август потихоньку заговорил, но постепенно возвышал голос и видно было, как его некоторая внутренняя надежда начала оживать.
–
Флеминг ничего не отвечал.
– Биться с ним, даже если бы подошли подкрепления царя, – начал король, – некому. Новые пушки едва начали лить… оружия не хватает, денег нет, Шуленбург слабый, иные стоят столько же, сколько он. Всё-таки я должен спасти Саксонию, понимаешь!
– Понимаю, – сказал холодно Флеминг, – но я об этом мире трактовать с ним не буду, не подпишу его…
Посмотрели друг на друга. Во взгляде Флеминга было написано, что он заранее предвидел все последствия этого перемирия, жертвой которого должны были пасть люди, что его заключат.
