Князь не мог допустить, чтобы бывшая любовница Августа ставила на него силок, но понимал то, что ей как мститель мог быть нужным. Она ни в чём не сомневалась. Прибыл, видел её, и она должна была победить.
Силки были умело и удачно расставлены… Она призналась, что сейчас ещё сказать ничего не может, но нужно было уверять, предостерегать, чтобы был осторожным. Потом она вскоре собиралась ему всё открыть. Соболезновала к судьбе Якоба и Константина, из того, что слышала в Саксонии, придумывая описания ужасных тюрем Плассенбурга и Кёнигштейна, хватала за руки Александра, умоляя его, чтобы не подвергал себя опасности и не возвращался в Польшу и т. д.
В этом всём не было связи, но кто от такой красивой кокетки требует иной логики, чем та, какую иметь должны постепенные взгляды, понижение и повышение голоса, оттенки улыбки, прицепленной к разговору, как кружева к платьицу.
Князь Александр поверил в её заботу о нём, а ещё больше в ненависть и желание отомстить изменнику… разговор завязался живо, как игра в ракеты… и князь не заметил, когда его привела к столу.
Стол на две персоны устроен был как алтарь, буфет от пола до свода покрывало тяжёлое, роскошное серебро. Подавали на позолоченных тарелках (vaisselle plate), а повар был тот же самый, что ещё недавно готовил для Августа; князю Александру с этой красивой куколкой один на один было так хорошо, как в раю.
Разумеется, что княгиня начала с неслыханной серьёзности, холода и преувеличенной суровости, чтобы князь Александр мог льстить себе, что он это всё преодолел и победил. Это была извечная, старинная, избитая тактика, но повторяться она будет ещё века, потому что есть инстинктивной в природе женщины.
Кто бы сравнил вход князя в салон с прощанием с ней, тот мог бы оценить, что она сделала, и как ловко. Оставалось ещё очень много для постепенной работы на много дней… пока бы князь Александр не был задобрен, закован и приучен так, что побега его уже нечего было опасаться.
Нужно было изменить на несколько дней режим жизни и домашний порядок. Многих знакомых не приняли, но Собеский настолько позже почувствовал себя в безопасности, заслонившись каким-то ненастоящим именем, в которое никто не верил, что на гостей решил не обращать внимания. Поэтому двери отворились снова и началась весёлая жизнь.
Для чего, собственно, его позвала прекрасная Уршула, что ему угрожало, что она должна была ему посоветовать? Это ни для кого не было ясным, но для них двоих дни так приятно пролетали, что Собеский не гневался и не спрашивал объяснения.
У княгини были посланцы из Хоирсверда и Дрездена, новости, письма, знала обо всех оборотах Августа, о его развлечениях, об интригах. С другой стороны через Товианьских она имела такую хорошую информацию о шведе, что князь Александр, сидя рядом с ней, казалось, во всём принимает деятельное участие.
Прекрасная Уршула старалась тем временем его усыпить, влюбить в себя и довести до той степени разгорячённости, что всё меньше обращал внимания на последствия.
Собеский долго молчал, пока наконец не начали вырываться любовные слова, княгиня их слушать не могла, не хотела, пригрозила разрывом, была обижена и несчастлива, но назавтра обедали вместе, наедине, чтобы это недоразумение прояснить.
Продолжалось это уже несколько недель, когда Собескому, которого позвала мать, было нужно выехать. Расставание было непередаваемо грустным, но князь Александр дал слово вернуться в назначенный день. Княгиня воспользовалась этим временем, съездив в Лович.
Примас был уже в заключительной войне с королём, которого детронизировали. Все были заняты только новой элекцией.
На стороне Августа была в Польше маленькая горсть людей, его несколько десятков тысяч уцелевших воинов и часть духовенства, идущая по голосу папы, который принял сторону короля. Княгиня нашла там возмущённые умы, а кардинал, Товианьские и те, кто там жил, угрожали Саксонцам. Весьма большая неопределённость царила в отношении кандидата, которого должны были привести против Августа. В Ловиче держались с Любомирским. Тот и этот подавали голоса за воеводу Познаньского, но он сам совсем не желал короны, а его молодой возраст говорил также против него. Шептали, что Карл XII был за него, но явно король шведский не рекомендовал никого, ему было важно сбросить с трона Августа. Из Саксонии доносили, что там рассчитывали главным образом на поддержку царя Петра, который обещал подойти со значительным подкреплением. На нём и на обещанных денежных субсидиях основывали ещё слабую надежду.
Витке, который, однажды попав в неволю, не мог уже вызволиться, отчитанный и напуганный королем, был отправлен обратно в Варшаву и Лович, чтобы оттуда давал знать, какой оборот примут дела приготовленной элекции.
