Во времена Саксонцев полностью

«Удивительно то, – пишет свидетель-современник, – что, где проезжал король, там эти раненые, хоть ужасно простреленные, некоторые без рук, у иных была отсечена половина головы, при виде короля вскакивали, одни вставали, другие садились и говорили что-то губами, ругая его… Это зрелище было поистине страшным, но короля это совсем не расстроило».

Какая картина, какая история! Неслыханная жестокость саксонцев осталась в памяти надолго!

«Саксонцы безбожно обходились с поляками, обирая их, – пишет тот же свидетель-современник. – Обнажив до рубашки пана Лося, Львовского судью, ротмистра панцирной хоругви, когда он им драгоценного перстня с пальца дать не хотел, или не мог, а саксонский солдат, откоммандированной для этой безбожной драмы грабежа, заметил у него этот перстень, хотел его вместе с пальцем отрезать, и уже штыком его пилил, когда Лось позвал на помощь генерала Брандта… и однако перстень должен был отдать.»

Другие отдали жизнь.

С этого времени, которое в истории позже записалось грустным и непонятным предисловием, от Саксонца и до Ласа, осталась эта крестьянская шутка, которую приводит Отвинский:

Близ озера Гопла шёл отряд кавалерии; холопа, взятого в проводники, они спросили, какая сторона ему казалась лучше: саксонская или шведская? Холоп в страхе, не зная, на какой стороне они были, обеспокоился ответом. Боялся оскорбить.

Чем дольше он молчал и оттягивал, тем больше кавалеристы настаивали. Проводник же, вздыхая, шептал только:

«Угадай, Иисус, кто Тебя бьёт?» Начали солдаты вынуждать его к ответу, взялся поэтому бедняга за разум.

– А, милые паны, человек бы хотел, чтобы вся шведская сила сделалась таким вот озером молока, как наш Гопло, саксонские же господа стали бы хлебом… и пусть потом дьявол хлеб этот в молоко покрошит и выпьет до капли.

Имхоф и Пфингстен, прежде чем доехали из Дрездена в Альтраштадт, когда разошлась весть об их полномочиях, были окружены всем измученным саксонским дворянством, страдающим за своего курфюрста, проклинающим Польшу и требующим от своих, чтобы спасали родину не глядя на Августа.

Время было, кричали, чтобы отвечал тот, кто был виновен, когда до сих пор Саксония платила за грехи своего курфюрста.

Состояние страны, мольба всех, настояния, наконец приказы самого короля, который, выдав неограниченные полномочия, приказал Флемингу дописать, чтобы не возвращались без заключения мира и освобождения Саксонии, сделали так, что два посла согласились на самые позорные требования и условия Карла XII, а Август этот трактат ратифицировал.

На самом деле позже он отделывался ложью, стыдясь, а Имхов и Пфингстен чуть жизнью не поплатились за послушание, в первые минуты Август готов был на любые жертвы, лишь бы спасти Саксонию. Совесть он имел достаточно свободную и открытую настежь, чтобы потом нарушать обязательства, толковать и уничтожать, ни в коей мере не имея ни малейших угрызений.

Брат, король шведский, который так долго тщетно ждал полного унижения Августа, которого презирал и ненавидел, когда прибыли вести с ним переговоры саксонские послы, показал себя безжалостным, жестоким. Навязанные условия были возмутительны.

Каждый другой смерть и боль предпочёл бы им: Август пренебрегал ими. Своё величие он как раз возлагал на этой холодности, равнодушии, всегда светлом уме, сердце, которое не могло разволноваться.

Он потерял всё, а с выдачей Паткуля даже честь. Одним криком возмущения весь свет приветствовал Альтранштадтские пакты, Август пожимал плечами и, позабавившись в пьяном кругу приятелей, готовился к Лейпцигской ярмарке.

Одинаково дикий и ненасытный в своём желании отомстить Карл, как и Август, был равнодушен у позору, навязав побеждённому самые тяжёлые условия, потребовал и выдачи Паткуля… которого считал за главного провокатора. Паткуля защищало общее право, служащее послам, потому что он, хоть с пенсией Августа, был при нём резидентом царя Петра, добавленным Долгорукому, но король готов был к нарушению прав и всяких привилегий для того, чтобы задобрить Карла, чтобы освободиться от него.

Он хорошо знал, что, покончив с ним, Карл начнёт яростную борьбу с Петром, а знал Петра и предчувствовал, что его железная выдержка сломит пылкий порыв шведа.

– Тогда!! – думал Саксонец, усмехаясь. – Тогда Альтранштадтским договором я себе трубку запалю.