Всё это вместе взятое, хоть старались, чтобы занимало много места и тянулось длинным хвостом, могло ослепить роскошью, но тех, что помнили старые времена, поражало скупое участие родины… отсутствие многих семей и многих главных сановников. Те, которые до сих пор облика короля не видели, всматривались в него, желая из него пророчить будущее.
Могло оно показаться лучезарным, так как этот день был днём триумфа, а его послушное лицо сохраняло веру в себя, спокойную, важную, величественную. Мягкая улыбка, как бы полная доброты, нисходила с губ и притягивала сердца.
Многие помнили великолепную фигуру Собеского и невольно навязывалось сравнение. Более молодой Август не имел на себе величия героя Вены, но элегантностью и кокетливым обаянием его обгонял.
Эта чарующая мягкая улыбка, которая в нём подкупала, никому не выдалась тем, чем была в действительности, – надетым украшением на этот день, манящая, под которой было напрасно искать сердца. В простоте своей всегда склонные к принятию с доброй верой того, что говорило их сердцу, поляки шептали: «Добрым будет… щедрый… мягость из его глаз смотрит, а при великой силе может ли быть более желанным?»
Таким образом, все радовались…
На рынке с горстью великополян стоял вовсе ничем не выделяющийся стольник Горский. И он прибыл сюда, чтобы что-нибудь предсказать из аспекта електа, как выражался… Выбрали ему такое место, чтобы удобно и свободно мог лицезреть Августа. Уставил также на него глаза с такой силой, что на себя обратил королевский взгляд… Этот взгляд, должно быть, поразил проезжающего электа, смело и упорно он влезал как бы в глубины его души.
Горский, отталкиваемый острым взглядом Августа, не отступил перед ним. Два этих изучающих взгляда боролись друг с другом, и гневные глаза короля с некоторым нетерпением отвернулись в сторону.
«Он плут и комедиант!» – отозвалось в душе стольника, который отпихнул эту навязчивую мысль.
Незаметно, словно нагрешил этим, он ударил себя в грудь и шепнул: «Прости меня, Господи! Грешно, может, осуждаю то, чего не знаю.
– Ну что, пане стольник? – раздался сбоку голос сопровождающего его Моравского.
Горский обернулся к нему с грустным выражением лица. Казалось, Моравский требовал приговора для этого короля, которого первый раз видел.
– Ну что, пане стольник, король? – повторил Дзиержикрай Моравский.
– А вам, пане староста, как кажется? – ответил вопросом на вопрос Горский.
– Красивый, хоть рисовать! – воскликнул староста.
Наступила короткая пауза, Горский задумался и с конём приблизился к Моравскому.
– Учили вас отцы иезуиты в школах истории животных? – спросил он после раздумья.
Моравский рассмеялся.
– Мало что… – сказал он.
– Ну, тогда жизнь даёт вам то наблюдение, – сказал стольник холодно, – что самый злой и самый опасный зверь одевается в самую красивую одежду. Нет более прекрасных цветов радуги, чем шкура змеи, меняется и золотится хамелеон, красивые тигр и леопард…
Моравский слушал в недоумении.
– Значит?.. – вставил он.
– Я никаких выводов из этого не делаю, – закончил Горский. – Не знаю, откуда это мне в голову пришло, может, от тех леопардовых шкур, которые наши панцирные имели на плечах.
Моравский не спрашивал больше.
– Хочешь, пане староста, зайти ко мне на бигос? – вставил, отступая с конём назад, стольник. – Очень прошу. В замке, по правде говоря, нас ждут тефтели, но я туда не поеду.
– Я же не из-за тефтелей, упаси Боже, – рассмеялся староста, – но чтобы ближе узнать нашего будущего пана, должен ехать в замок.
– А как же вы с ним поговорите? – спросил с ударением Горский. – По-польски же он не знает ни слова, по-латыни, как я слышал, не много знает, а как у вас обстоит дело с немецкой и французской речью?
– Кое-как, – рассмеялся Моравский, – что не мешает присмотреться к нему издалека.
Горской поклонился и отъехал к Халлеровской каменице.
В её воротах стоял Витке, жадно ловя слова и выражение лиц, он сам весело был расположен.
Более долгое пребывание в Кракове уже ему полностью развязало уста, понимал и говорил на сносном польском языке, выдавая себя за силезца. С большим почтением он приветствовал стольника, потому что научился его уважать, видя, как перед ним преклоняются люди.
– Ну что? – спросил Витке, приступая к нему. – Я надеюсь, что курфюрст ни себя, ни корону не опозорил?
– Если бы людей было больше, хотя бы дорогих каменьев меньше, я бы это предпочёл, может, – сказал с ударением Горский и пошёл в своё жилище.
Витке пожал плечами.
Первый раз на протяжении более длительного времени находясь среди чужаков, купец всё отчётливей чувствовал, как могут существовать человеческие общества различной природы, каким разным понятиям они подчиняются и питаются. Человек честный в повседневных делах, аж до мелочей следящий за честностью слов, тут, в Польше, он неустанно сталкивался с непонятными доказательствами легкомыслия в тех же людях, которые безразличным для Витке вещам придавали чрезвычайно большое значение.
Трудно ему было их понять.
