Он встречал наивысшую толерантность, соединённую с самой горячей набожностью, неразумное разбрасывание деньгами рядом со спартанской экономией, и наконец в маленьких и незначительных людях, которые никаких сил и влияния не имели, такую горячую заинтересованность общими делами Речи Посполитой, какую где-нибудь в другом месте в самых высших сферах не встречал. Эти противоречия, которые временами вводили купца в ступор, он находил на каждом шагу. Он натыкался на людей, дающих себя подкупить, не делающих тайны из этого, но те же самые люди за некоторой границей, которую себе начертили, становились несломимыми и ничем себя задобрить не давали.
Витке тут должен был изучать нового человека, которого не знал в Германии, понял уже из короткого опыта, что нынешняя Польша распалась на два больших лагеря. Где только с образованием и презрением к старому обычаю втиснулась западная цивилизация, там мораль была поколеблена и ослаблена; где господствовало суровое старое право, люди с железным стоицизмом сопротивлялись испорченности… Наконец и то должен был себе записать Захарий, что внешняя неотёсанность, грубая оболочка тех, которых он считал варварами, покрывала собой не темноту и неосведомлённость, но совсем иную, какую-то другую, выработанную собственными силами цивилизацию, отличную от западной.
В короткой прогулке по стране с Халлером Витке удивлялся одетым в грубую и грязную сермягу холопам, которые в самых трудных ситуациях могли справиться руками и головой там, где он, образованный, казался бессильным.
Такие люди, как стольник Горский, муж прошлого типа, были довольно густо разбросаны, хотя не все показывали равные ему признаки ума. Рядом с ними Витке насчитывал и видел тех, которых курфюрст легко мог восхитить и увести за собой.
Но и даже те в случаях, когда дело шло о старом праве, об обычае, который было нужно нарушить, были готовы скорей обойти его, чем уничтожить. Это уважение закона при постоянном обходе его последствий, удивляло немца и принадлежало к самым интересным особенностям польского народа.
В интересах элекции, которая не могла называться законной, никто тут не подумал нарушить силой и обойти извечные привилегии. Старались объяснить себе, перекрутить закон, не смея его вывернуть. На мгновение только отошли от его последствия, но извечную нетронутую стену оставляли будущим векам…
Вечером того же дня в замке наш купец уже сошёлся с очень уставшим Мазотином, Хофманом и Спиглем, королевскими камердинерами.
Все они, увидев прибывшего купца, непомерно обрадовались, знали, что он тут уже жил дольше, поэтому обложили его вопросами.
Мало и только поверхностно узнав поляков, эти господа находили их такими лёгкими, любезными, податливыми, что себе и королю пророчили самое прекрасное будущее, думая, что им удасться провести, что только захотят.
Мазотин особенно смело смотрел на будущее.
– Страшили нас напрасно, – говорил он, смеясь. – Никто тут сопротивляться не думает, люди льнут к нам, даже с противоположного французского лагеря, каждый день кто-нибудь в наш перебрасывается. Пусть ближе узнают нашего господина и попробуют, только тогда он будет им по вкусу.
Хофман с саркастической улыбкой шепнул очень тихо:
– Но не показывайте им Кёнигштейн и Плассенбург, потому что этого они не любят.
Мазотин, который после тяжёлых дней отдыхал в своей комнате в замке, ради товарищей и гостей поставил вино, которое было достойно королевского стола, потому что также от него было принесено. Тем непринуждённей могла позволить себе служба, потому что Август также, отправив церемониальных гостей: нунция, духовных и высших урядников, в более тесном кругу начал обычные вечерние возлияния, часто заканчивающиеся только утром.
Флеминг, Пфлуг и другие фавориты удерживали ему плац. Но в этот день нельзя было слишком долго растягивать пиршество, потому что следующий день должны были занять похороны предшественника, согласно древнему обычаю.
Поскольку останки Собеского семья и контисты выдать не хотели и стерегли их в Варшаве, думали, что даже весь коронационный обряд разобьётся о то, что нельзя будет выполнить погребальную церемонию.
Положение было очень затруднительным, потому что пренебречь старым обычаем и обойти его никто не решался советовать.
Сам недавно избранный король шепнул ксендзу Денбскому что брать точно останки покойного короля было не нужно. Народ и массы не знали, где они находились, для других будет достаточно пустого гроба и панихиды, согласно той форме, которую требовала церемония.
Мысль эту подхватили. Поэтому всё на этот день было приготовлено ложью и видимостью. Должны были прятать пустой гроб, нарушать знаки наследования, уничтожить поддельные печати. Но закона и обычая было достаточно. Никто против этого не протестовал, Август смеялся и пожимал плечами, шепча на ухо Флемингу:
– Слушай, Генрих, подумай, как тут нужно поступать. Видимость мы должны во всём уважать и сохранять, в этом суть. Лишь бы она покрывала то, что будет делаться, всё пройдёт.
