Наконец долго ожидаемые кареты, которые привели генерал Росе и Рехенберг, начали въезжать во двор замка со стороны конюшни прямо в приготовленные и сильно освещенные покои.
В трёх первых каретах были: генерал Лефорт, чиновник военного министерства Головкин и канцлер, сопровождающий Петра. Только из четвёртой вышел царь, в коротком, по испанской моде, кафтане, с рукавами, висящими навылет, облегающих штанах и простых голландских башмаках, с очень коротко остриженной головой, на которой был род чёрного беретика, но, видя множество глаз, обращенных на него при высадке, он снял шапочку и заслонил ею лицо, дабы его не узнали.
Едва войдя в великолепные апартаменты, которые он быстро измерил глазами, царь потребовал еды. Стояла она готовой в столовом покое. Он сел к столу, но, немного поспешно перекусив, выпив вина, он поднял голову и воскликнул:
– В кунсткамеру!
Граф фон Эк, которому, как магистру церемонии, было поверено сопровождение гостя, тут же был готов исполнить приказ, хотя поздняя пора и усталость с дороги не позволяли его ожидать. Свет, служба в мгновение ока были готовы к приказам.
Переход к этой сокровищнице, одновременно и музею, через замковые коридоры царь Пётр пробежал живо, следя, чтобы его как можно меньше видели. Эку он объявил, что не желает никому показываться.
В кунсткамере, несмотря на то, что её немного обобрали для короля, для Польши, столько было вещей для осмотра, а царь так заботливо присматривался ко многим предметам, что, осмотрев два первых покоя, почувствовал себя уставшим и остальное отложил на завтра.
Магистр фон Эк проводил его до спальни и первый день так счастливо окончился.
Витке, подумав, не вернулся домой, но пошёл почивать в комнату Константини, не желая удаляться из замка. Можно было ожидать, что царь очень рано встанет и начнёт день.
Весь двор с рассвета был на ногах, готовый развлекать достойного гостя, который никому не показался, ничего не требовал, и объявил, что обедать будет один у себя. Как приказал, так и вышло.
Чуть отдохнув после обеда, царь пожелал увидеть цейхгауз, а барону Рехенбергу поручил объявить об аудиенции у жены и матери курфюрста.
Обе дамы, украшенные драгоценностями, несмотря на траур по курфюрсту Ганноверскому, тщетно ожидали его до позднего вечера. Царь вбежал к ним на коротких полчасика с вежливыми комплиментами, сел между двумя дамами на стульчик, но к этой аудиенции такое маленькое придавал значение, что даже не переоделся для неё.
Из покоев королевы прошёл царь в приёмную, в которой находились приглашённые дамы двора, урядники и первейшие горожане. Но, совсем там не задерживаясь, ведомый Фюрстенбергом, он направился к дому Нейшутца, напротив конюшен, в котором был поставлен чрезвычайно великолепный ужин, и на него были приглашены самые красивые дамы из города и двора. Там до поздней ночи провёл царь в их обществе, при грохоте пушек на валах, когда пили за его здоровье.
Вся эта изысканность, роскошь, избытки и галантность, казалось, вовсе большого впечатления на него не производят, а с присутствующими особами обходился, не делая церемонии, ел и пил охотно, но предостерёг Фюрстенберга, чтобы публике и любопытным смотреть на него не позволяли, под угрозой тяжёлого наказания.
Наместник и все урядники, имеющие суровый приказ короля для приёма царя ничего не жалеть, лезли из кожи вон, чтобы доставить ему удовольствие и разнообразить развлечения, так что в конце концов, задобренный, он даже любопытным не возбранял издалека смотреть на себя, но также они его совсем не волновали и свободы у него не отнимали.
На следующий день он уже собирался ехать, но Фюрстенберг выдумал новый приём в великолепной зале у моста через Эльбу, который назывался Юнгфер. Там за отличным вином также пришло к гостю отменное настроение и он остался даже еще на следующий день, а что ещё удивительней, оделся в очень приличную немецкую одежду.
Поскольку хотели показать ему всю роскошь, отвезли его в так называемый Большой сад и Итальянский дворец за Пирнайскими воротами, где угощали и веселили до трёх утра, то есть до белого дня, а царь как-то в этой тёплой атмосфере, которой его окружили, хоть поначалу был замкнутый и хмурый, становился всё более весёлым. Влияло, может быть, на это обстоятельство то, что, будучи тут один, не имея надобности ни на кого обращать внимания, окружённый только людьми низшей сферы, он вёл себя просто, не оглядываясь ни на кого.
Утром согласились на посещение царём славной твердыни Кёнигштейна. Царь потребовал её увидеть. Подали коня и карету, и двинулись так живо, что в шесть часов карета остановилась у ворот.
Тогда последовал осмотр крепости, цейхгауза, всех особенностей, потом обед и концерт, слушать который царь сел в отличном расположении духа. До пяти часов вечера он развлекался, и, не возвращаясь уже в Дрезден, прямо через Чехию двинулся оттуда в Вену. Не имел ни малейшего предчувствия, какие его ожидали там новости, и как скоро будет должен возвращаться назад.
