В ряде всех этих торжеств несчастный Витке, которому приказали всё видеть собственными глазами, для того, чтобы дать отчёт, должен был стоять в углу незамеченный, смотреть и слушать. Имел, таким образом, время изучить одного из самых оригинальных людей своего времени, в котором больше всего поражали его энергия и пренебрежение к той мишуре, которой тут изысканное общество придавало большую цену.
Его обхождение с людьми также знаменовало правящего, который границ своей власти не знал и привык поступать согласно собственному побуждению, не руководствуясь ничьим…
Вечером Витке, не дожидаясь панов, которые с Фюрстенбергом задержались на пиршестве в Кёнигштейне, поспешил домой.
Исполнив, что ему поручили, он должен был с рапортом незамедлительно ехать в Варшаву. Эта была нестерпимая жизнь и Захарий обещал себе освободиться от неё, но должен был глядеть в будущее. Мать думала, что задержит его дольше после такого долгого отсутствия, а он не смел объявить ей, что должен сию минуту возвращаться.
Когда ночью уже, прибежав в Дрезден, он с грустью объявил матери, приветствующей его у порога объятием, что дольше нескольких часов остаться с ней не может, бедная старушка, серьезно обеспокоенная, первый раз в жизни выступила с некоторой энергией. На самом деле эту энергию вдохновила, очевидно, любовь, но Захарий так привык никогда не находить в ней ни малейшего сопротивления, что поначалу не мог даже на уверения и просьбы ответить.
– Я тебя не понимаю, – сказала Марта с плачем, – и может, поэтому дрожу за тебя. Мы жили в спокойствии, безопасности, отцу и тебе все счастливо удавалось. Какая-то фатальность втянула тебя в чужие дела и интересы, невольником которых ты стал. Мы тут делаем что умеем, чтобы заменить тебя, но без головы дома мы не имеем отваги, а ты о себе и о нас забыл… Какие имеешь виды? Я не знаю! Заклинаю тебя, брось чуждые нам дела и вернись к собственным, не упорствуй.
Она говорила, плача. Витке чувствовал себя виноватым и взволнованным, но не мог перед ней признаться во всей правде, а полностью отступить было слишком поздно. Начал только успокаивать старушку пустыми обещаниями, уверяя, что будет стараться освободиться, хотя внезапно этот сделать не может. Удалось ему этим заверением мать немного успокоить, но все-таки должен был возвращаться назад. Из прибывших со двора писем он знал, что короля уже не застанет в Варшаве, что под предлогом похода против Турции нужно было его искать где-то на Руси. Вместе с тем Константини, который сопровождал Августа, давал ему знать, чтобы, проезжая через столицу, старался узнать, что делалось у примаса.
Радзиёвский на первый взгляд примирился с королем, но итальянец уже имел донесения и доказательства, что Товианьские и он, несмотря на влияние Любомирской, где только могли, интриговали и устраивали заговоры против короля и очень недружелюбно были к нему настроены. Отказали Товианьскому в какой-то должности, Радзиёвский разочаровался, обещая себе большое влияние. В целом непередаваемая неразбериха царила в Литве и Польше.
Там путались и пересекались интриги, самые противоречивые влияния действовали на короля. Дружба или война против Швеции – еще было не решено. Карл XII начинал со всей юношеской силой показываться на горизонте. Август пренебрегал им. Дания и Бранденбург выступали против него, царь Пётр также объявился помочь. Поэтому, несмотря на родство, несмотря на заверения, данные Карлу XII, король колебался.
Именно в эти минуты в Польше появился лифляндский дворянин, о котором уже ходила молва, как о человеке с большими способностями.
Был это тот славный и несчастный, смелый, но порочный, Рейнголд Паткуль, которого ждала такая грустная судьба, а кровь его навеки обрызгала Фридриха Августа.
Когда Витке приехал в Варшаву, там ни о чём, ни о ком не говорили, только о Паткуле. Примас заверил, что он привёз от своих земляков воззвание, просьбу к Августу, чтобы шёл освободить Лифляндию. Обеспечили даже денежной помощью с их стороны… Сто тысяч талеров для начала… Прибавив к этому союзу Данию, Бранденбурга и царя Петра, как же мог Август не поддаться искушению почти заранее обеспеченной победой?
А против этих сил выступал юноша, один, без людей, без оружия, без денег и опыта.
Дать захватить себя благородством и этому одинокому юноше подать руку! Для этого король Август был слишком амбициозным и эгоистичным. Скорей готов был предать, чем пожертвовать собой.
К этим всем побуждением войны со Швецией следует прикрепить очарование, какое Паткуль сам вызывал.
Отважный, образованный, в наивысшей степени хитрый, в политике он был вполне той же школы, что и Август II. Искал в ней успеха, не оглядываясь на средства и не ограничиваясь никакими моральными соображениями, но был, может, ловчее него, потому что лучше это скрывал, когда Август не стыдился своего коварства и легко давал ему себя захватить.
