Вернулся Прокоп через час. Он все обдумал заранее. Открыл дверцу закута, чтоб подсвинки могли выскочить (не пропадать же им ни за понюшку табаку), и убрал заслонку, закрывавшую куриный лаз. Ну, вот и все. Теперь, пожалуй, можно.
После этого Прокоп вышел и поджег стреху сарая. Не старые снопы, что лежали в дальнем углу, а стреху — так будет виднее.
Та обида и то ожесточение, которые переполняли его в первые минуты при виде застреленного кем-то пса, вновь и еще с большей силой овладели им, пока он рыл яму и хоронил Черта. В душе Прокопа, исстрадавшейся за вечер, вместо чувств остался один спекшийся сгусток, темный, жгучий, ноющий. И была отчетливая, мозг сверлящая мысль: расплатиться сейчас же, немедленно! Расплатиться за собаку, за все: с Ковтуном, чужаком и приблудой, с этим гнилозубым дылдой Хтомой, расплатиться со всеми теми, которые решили, что с Прокопом можно уже не считаться. Они еще будут говорить о Прокопе если и не с уважением, то с опаской, как было все двадцать лет, потому что он не из тех, из которых веревочки вьют, тут уж извиняйте!
Какое-то время он завороженно, с дьявольским ликованием глядел, как загорается стреха. И, глядя на огонь, почему-то вдруг ясно вспомнил, что торбу и картуз забыл в «гензлике». Завтра надо будет поискать старую фуражку или Толькину взять, а то за день голову напечет: жарища, дохнуть нечем…
Огонь вздымался все выше и выше. Прокоп уже ощутил тепло на лице, учуял знакомый горьковатый запах дыма и, опомнившись, бросился опрометью к хате, в каморку, где на стене висели ружье и патронташ.
Пламя высоко взлетало над крышей, и, хотя горел пока лишь один угол, во дворе стало светло как днем. По приставной лестнице в сенях Прокоп поднялся наверх, поддел плечом крышку и взобрался на чердак. Тут было темно, душно и пахло пылью. Прокоп втянул за собой лесенку, а крышку сдвинул на место. Пошел вперед, вытянув руки, и сразу больно стукнулся лбом о перекладину, так больно, что голова, казалось, раскололась пополам. Когда оранжевые круги в глазах погасли, он ощупал крокву и стал рвать перевясла, которыми снопки крепились к жердям и стропилам. Перевясла, хотя и были из давней соломы, как на грех, не поддавались…
На колхозном дворе, оповещая село о пожаре, кто-то колотил ломиком о пустой, из-под кислорода, баллон, подвешенный возле гаража: бом! бом! бом!
Прокоп заторопился. Он слышал, как хлопнула хатная дверь и как взвился отчаянный вопль Анюты, слышал шум во дворе, голоса и беготню. Ему удалось выдернуть сноп, затем другой, и наконец в образовавшемся небольшом отверстии он увидел полыхавший вовсю пожар. На фоне зарева мельтешили силуэты и тени, яростно гудело пламя. Прокоп расширил дырку, стал искать ружье. Его он нашел скоро, а патронташ куда-то запропастился. А, дьявол! Во тьме Прокоп ощупывал солому под ногами, ползая на коленях и матерясь. Отыскав, зарядил на ощупь ружье и высунул стволы наружу, в дырку, проделанную в крыше.
Отсюда, сверху, хорошо было видно все происходившее во дворе. Он был забит людьми, суетившимися, кричавшими, тащившими откуда-то ведрами воду; мужчины баграми и вилами пытались расшвыривать горящую красную солому. Сильно, точно водопад или ливень, гудело пламя. Потом подъехала пожарная машина, Прокоп догадался об этом по голосам. Но где же Ковтун? Неужто не примчится на пожар? Толпа расступилась, пропуская мужика в брезентовой куртке, тянувшего шланг. А, Хтома! Прикатил, голубчик! Ты тоже нужен. Давай, давай, тяни! Вот сюда, поближе…
Прокоп поймал на мушку длинную нескладную фигуру, замер на мгновение от сладостного мстительного чувства, клубком подкатившего, казалось, к горлу, и выстрелил.
Толпа, пораженная неожиданностью, на миг оцепенела. Выстрел слышали все, но никто сразу не мог взять в толк: с чего бы это? Хтома, уронив пожарную кишку, рухнул наземь: «Убил, уби-ил, зверь проклятый!» — вопил, катаясь по двору и стеная. Не успела орава опомниться и сообразить, что же произошло, как кто-то (позже вспоминали и не могли вспомнить, кто же подал знак) закричал истошно: «На чердаке он! Берегись!» — и в это время прогремел второй выстрел. Толпа шарахнулась, кинулась врассыпную. Старуха Мартыненчиха, споткнувшись, упала, заголосила истерически: «Ой, людочки, спасите же меня! Ой, смертынька моя, гва-алт!..» Хтома с редкой для его фигуры прытью уполз на четвереньках за хату.
Двор вмиг опустел.
Огромным факелом пылал сарай, пламя гудело и трещало, в вихрях раскаленного воздуха вздымались искры, пепел, извивались длинные огненные языки. Было безветрие, и пожар не угрожал соседним усадьбам, однако Гнат Паливода облил угол крыши, обращенный к огню, водой и накрыл мокрым рядном. После первого выстрела расторопного Гната точно ветром сверху сдуло.
— Эй, Прокоп! — задрав голову, громко прокричал под стреху бригадир второй бригады коренастый Иван Задорожный: он затаился у стены как раз там, где засел бывший объездчик. — Прокоп Поликарпович! Не сходи с ума, кончай это дело, чуешь?
В ответ с чердака бабахнул выстрел.
— Я тебе, зараза, постреляю! — взорвался бригадир. — Слазь сию же минуту!
