В эти первые после возвращения сумбурные дни Толька чувствовал себя еще гостем, человеком приезжим, связанным с селом и домом только родственными узами. Он не сразу свыкся с мыслью, что здесь, в Сычевке, надлежит ему жить. Много ли, мало ли, но жить. Мысль эта созрела сама собой, исподволь, вскоре после того, как он догадался (его, как гостя, в детали не посвящали) о том, что мать набралась долгов, чтоб отметить приезд сына «не хуже, чем у людей». Да и не мог он, молодой и сильный, оставлять дом в таком виде, в каком его застал, — запущенным, жалким, сиротским, когда рядом стояли добротные ухоженные усадьбы и люди жили в достатке, строились, обновлялись. То чувство малости, невзрачности всего здешнего, сельского, которое он особенно остро испытал в первые же часы пребывания в родном селе, очень скоро начисто стушевалось, уступив место удивлению. Оказывается, с приходом нового председателя и введением денежной оплаты Сычевка в самом деле преобразилась. Дело было даже не в том, что, скажем, у ставка, расчищенного и зарыбленного, построили молокозавод, что на колхозном дворе выросли новые коровники, что вместо захудалого, с угрожающе провисавшим потолком сельмага работал теперь просторный сельунивермаг, в котором хоть на велосипеде гоняй, что от села тянули шоссе к Хуторам и дальше, к железнодорожной станции, где был сахарный завод, что открыли карьер и что в район регулярно, два раза в день, ходил рейсовый автобус… Эти внешние перемены в облике села, конечно, произвели впечатление на Тольку, ожидавшего застать Сычевку такой, какой он ее оставил. Однако удивлялся он не столько этому, сколько тому, что с первых же дней бросилось в глаза: новому отношению к работе, к колхозу, новым порядкам. Это было, пожалуй, самой большой неожиданностью. И еще он сразу подметил у односельчан одну особенность: они теперь все считали. Считали гектары, литры молока, центнеры и, конечно, заработок.
— Отстал ты от жизни! — говорил ему Володька Лычаный, который на правах дружка и человека, лично доставившего гостя к самому порогу дома, наведывался к Багниям при каждом удобном случае. — Как отстал? В конце смены, скажем, я знаю, сколько приблизительно вспахал. Так? И блокнот у меня есть… Погоди, сейчас покажу. Видишь, вот записано, сколько я вчера ходок сделал и сколько кукурузы перевез, так? И что вчера и позавчера. И так далее — за каждый месяц! А в конце месяца я знаю, сколько у меня рупий выходит. Ковтун говорит, что, мол, каждый должен уметь считать. Есть у него такая привычка. Зайдешь к нему в кабинет, станешь о чем-нибудь говорить, доказывать, а он слушает, нос покручивает, а потом тут же на листике карандашиком бац-бац, все подсчитал, и сразу тебе все ясно, есть ли выгода или нет. Все на цифры переводит, а с цифрой не поспоришь, если в ней смысл есть. Это такой мужик, что у него копейка не пропадет, понял? Сначала мы промеж себя посмеивались, а затем глядим — дело! Вот мы теперь и считаем! — Володька, подмигнув, хохотнул. — Учетчик себе записывает, а я себе. А если не сходится, я в бухгалтерию. На этот счет у нас теперь железно! А то ведь, сам знаешь, как при Демешке было: сколько бы ни вкалывал, а получать кинешься… Трудодней много, хоть хату ими обкладай на зиму, а заработка ни хрена. Теперь не то. Теперь и доярка, и шофер, да и на любой работе каждый знает, что получит в конце месяца. Как, к примеру, на заводе. Социализм — это, брат, учет плюс это… Забыл, что плюс. Но учет — это точно. Правильно я говорю?
К кому бы ни попал Толька в эти дни, в каждой хате во время шумливых застольных разговоров непременно в числе прочих тем обсуждали и его, Тольки, дела, прикидывали, как подправить сарай — по какой цене обойдутся стропила, латвины, кто в селе мастак вязать снопки и крышу крыть, кто из мастеров помог бы и верх выкинуть, и коробки дверные заменить, и сколько возьмут, а кто с солдата и вообще ничего не возьмет, сработает за одно угощение, и что толоку устроить придется уже по весне, по теплу, стоит только кликнуть, и сарай будет как куколка.
