Он порылся в рюкзаке, отломил кусок дорожной колбасы. Глянул в окно — сарай словно наблюдал за ним пустыми глазницами обугленных дверей. Если б не он, Толька еще мог бы надеяться, что вот сейчас во дворе появится отец, слезет с Гнедка, привяжет его у шелковицы, разломит «тулку», проверяя, не заряжена ли, и повесит на колышек в каморе. «Прибыл, значит? А я, это, под Хуторами был. Трактористы видели там на озерке, ну у границы которое, табунки утей. Дай, думаю… Ну, здоров. Значит, прибыл? Ну-ну…» И все наверняка было бы так, как будто они вчера только расстались. Отец не терпел всяких там излияний чувств при встречах или расставаниях. Приехал — значит, хорошо. Чего же еще?
Все это, возможно, было бы, если бы не сарай. Он мешал, что-то зачеркивал, лез в глаза, обезображенный, кричащий.
Толька кинул Ангелу угощение, оправил под ремнем гимнастерку, все еще оглядываясь, осваиваясь. День был не по-осеннему теплый и солнечный. По ту сторону села на возвышении, видная издалека, белела новыми строениями колхозная усадьба. Ряд осин в конце огорода заметно поредел — должно, прошлись по нему топором. «Поживем — увидим…» — повторил про себя Толька.
В сарае еще стойко держался горький запах дыма и пожарища. Откуда-то сверху, со сложенных горкой снопов ржи шарахнулась курица, вылетела в дверь, обдав Тольку теплым духом насиженного кубла. В углу, отгороженном досками и обаполами, лежал брикет, свежий, недавно привезенный. Вот тут обычно стояла приставная лестница на чердак, всегда забитый к осени сеном, клевером, мешанкой. В теплую пору Толька частенько, придя поздно с гулянки, проводил на нем остаток ночи, забывшись в сладком непробудном сне. Там и постель была, и старый кожух, дедовский. Сгорело, видно, все. Мать, судя по всему, ничего не предпринимала, чтоб поправить сарай, от которого и остались-то одни стены, ждала его, сына, взрослого мужика, ждала хозяина.
По улице протарахтела подвода, остановилась напротив двора, и какая-то баба в фуфайке, перетянутой в поясе платком, слезла с грядки телеги. Толька выглянул, узнал, пошел навстречу, нарочито не спеша, будто сомневаясь и не веря, растягивая такую короткую минуту…
— Что ж ты не сообщил, сынок? — всхлипнула мать, скривилась, попыталась усмехнуться сквозь слезы. — Мы бы тебя на станции встретили!
Сын нагнулся, по давнему обычаю поцеловал ей руку, шершавую, черную, пахнущую осенней пресной землей и свекольной ботвой. Мать прижала его голову к себе, заплакала.
Возле телеги стоял ездовой с кнутом и широко, во весь рот, улыбался.
Несколько дней пробежало незаметно, будто вода стекла в песок. Были они, как близнецы, похожи один на другой — праздные, неспешные.
Так уж повелось в Сычевке, что и проводы новобранцев, и приезд отслуживших службу отмечались обстоятельно, торжества затягивались на неделю, а то и больше. Двери дома не закрывались ни утром, ни вечером: шли друзья — и свои, сельские, и из других сел, с которыми ты в свое время учился в одном классе или в разных классах, что существенного значения не имело, шли те, кто демобилизовался годом или двумя раньше и у кого, ясное дело, есть о чем потолковать с тобой, вчерашним солдатом и вообще свежим в селе человеком; приходили, разумеется, родичи, близкие и дальние, соседи, наведывались и не родичи и не соседи, а порой и люди случайные, совсем из другого конца села, оказавшиеся нечаянно кстати… И не только шли, но и виновника торжеств приглашали к себе — не приличия ради, а всамделишно, от души, потому что в каждой хате было что и выпить и закусить, был бы предлог. А если и не приглашали, то ты обязан согласно неписаным правилам проведать, нанести визит, заглянуть к тем, с кем ты состоишь в родственных или дружественных отношениях, а если ты оказался на чьем-то подворье просто так, без всякого умысла, по воле случая, то и тут тебя не отпустят, а пригласят в хату, а коли в хату зашел — непременно усадят за стол и нальют «стограмм», а не хочешь или не можешь «стограмм» выпить, то хоть «граммулю» должен, и отказываться неприлично, потому что отказом своим ты кровно обидишь хозяев, желающих тебе только добра и счастья…
