Вот так я и начал работать в «Шекспире и компании» на улице Бюшри, 37, Пятый округ Парижа. Открытка не без хвастовства сообщала о том, что мы владеем «крупнейшим собранием антикварных английских книг на континенте», и ссылалась на Генри Миллера, который назвал нас «страной книжных чудес».
Конечно же, наш магазин был не тем самым легендарным, хотя мы и не трубили об этом на каждом углу. «Шекспир и компания» был открыт Сильвией Бич в 1919 году. Первоначально он располагался на улице Дюпюитрен, а затем переехал в более просторное помещение на улице Одеон. Там можно было повстречать Джойса, Паунда и Хемингуэя. Мистер Уитмен назвал свой магазин «Ле Мистраль», но потом переименовал его в память о Бич: ее собственный «Шекспир и компания» навсегда закрыл свои двери во время немецкой оккупации Парижа. Новый «Шекспир и компания» стал центром притяжения писателей-битников в 1950-е годы. Писатели (в каком-то роде) заглядывают к нам до сих пор. Я лежал на жесткой узкой кровати в алькове, за занавеской, и слушал, как непонятные экспаты, чьи имена мне ничего не говорили, разбирают стихи в творческой мастерской. Впрочем, современной литературой я не занимался и поэтому старательно воздерживался от суждений.
– Вы из Шотландии, верно? – спросил меня как-то мистер Уитмен.
– Точнее, из Эдинбурга.
– Вальтер Скотт и Робби Бернс, да?
– И Роберт Льюис Стивенсон.
– Не забудем и о нечестивце Трокки… – усмехнулся он.
– Стивенсон – моя страсть. Осенью начинаю писать по нему докторскую.
– Обратно в университетские стены? Так быстро?
– Мне там нравится.
– Не представляю почему. – И он, смерив меня одним из своих фирменных взглядов, открыл кассу, чтобы проверить скудную выручку, полученную за вечер.
Стоял август, и жара еще не спала. Туристы сидели за столиками в кафе, обмахивались меню и заказывали прохладительные напитки. Лишь один-два моих ровесника исследовали полки нашего душного магазина. В витрине было выставлено первое издание «Улисса», призванное, подобно сирене, завлекать посетителей. Однако зов его тем вечером оказался тщетным.
– Вы всегда планировали посетить Париж? – спросил он, задвигая кассовый ящик обратно.
– Мне хотелось путешествовать. Стивенсон посещал Францию несколько раз.
– Этому и посвящена ваша диссертация?
– Я исследую то, как состояние здоровья Стивенсона могло влиять на его творчество.
– Звучит интригующе. Но на это вряд ли можно прожить, не так ли?
Я молча смотрел, как мистер Уитмен разворачивается и направляется к лестнице. Еще три часа – и можно запирать магазин и отправляться в кровать, к многочисленным кусачим насекомым, которые, похоже, еженощно пировали на моих лодыжках и обратной стороне коленей.
Я уже разослал открытки с изображением «Шекспира и компании» друзьям и семье, не забыв доложить несколько сантимов в кассу в качестве платы. Об укусах я не упоминал, но постарался изобразить свое неоконченное приключение настолько экзотическим, насколько это было возможно. На самом деле первую открытку домой я отправил с лондонского автовокзала Виктория почти сразу после того, как сошел с ночного автобуса. Еще одну я купил на паромном причале в Дувре и отослал оттуда же. Родители явно предпочли бы переписку дорогим телефонным звонкам. Отец мой служил священником в Церкви Шотландии, мать была незаменимым членом местной общины. Я же оказался редкой птицей, прожив в родном доме все четыре года своего обучения в университете. Родители предложили денег на съемное жилье, но мои доводы против пустой траты денег убедили их. Кроме того, моя детская спальня вполне устраивала меня и во всем городе никто не готовил лучше моей матери.
Правда, перед тем как уехать, я пообещал Шарлотте звонить раз в два дня, просто чтобы она знала: со мной все в порядке. Чуть поодаль от магазина, на набережной Сены, стояла телефонная будка с видом на Нотр-Дам: это заставляло мириться с царящей внутри ее антисанитарией. Обернув трубку чистой бумажной салфеткой, позаимствованной в кафе, я тратил несколько франков на то, чтобы рассказать Шарлотте о своих новых впечатлениях, слушая в промежутках, как она меня любит, скучает и с нетерпением ждет, чтобы я к началу семестра нашел для себя жилье в Эдинбурге.
– Непременно, – соглашался я, выдавливая слова из внезапно пересохшего рта.
– Ах, Ронни, – вздыхала она, и я с трудом сдерживался, чтобы не поправить ее, так как предпочитал (и она прекрасно об этом знала), чтобы меня называли «Рональд», а не «Ронни».
