А на следующий день в деревню пришли немцы. Они были милосердны: сначала закололи всю скотину, выпили припрятанную старостой водку и почти успокоились, но кто-то, боясь возможной расправы, донес на дворян, чтобы вся сила злости пала на них, а народ обошла стороной. Мы прятались у кузнеца, а родители Фредерика не успели спрятаться.
– Утопили! – кричала наша соседка-вдова через несколько часов. – Утопили! В проруби.
Всю семью отвели к реке и там понуждали родителей в чем-то признаться, должно быть, в шпионаже и подрывной деятельности. Чтобы выбить у отрицавших вину признание, сына опустили в прорубь с головой и держали, пока он не захлебнулся. Отца и мать они, поглумившись, всё же расстреляли. На следующее утро в деревню вступила Красная Армия. Снег сыпал бриллиантовые искры, а солдаты были в грязных обмотках. Но я была так счастлива и встретила их так, будто гвардия английской королевы в алых мундирах с позументами пришла вытаскивать меня из этого кошмара.
Дело близилось к победе русских. Теперь я не боялась, что меня на каждом углу может изнасиловать немец. Теперь это мог сделать еще и русский. Солдаты братались и пили крепкую желтоватую водку местного разлива, какую могут пить только солдаты или сумасшедшие.
Теперь мы могли уехать и поселиться в Варшаве у Тодориной тетушки: я, моя мать, Тодора и ее брат. Я поступила в учительский институт, дети – в школу. Я подрабатывала уроками и не выходила замуж, потому что чувствовала себя чужой. Люди казались, с одной стороны, упрямыми и злыми, с другой – чрезмерно гибкими, а посткризисный период превратил их всех в больных неврастенией. Я тогда еще не пила, хотя уже недолюбливала своих драгоценных учеников, годящихся скорее в клиенты психбольницы.
Тетушка Анна жила на свою пенсию и пенсию мужа, героя двух войн, и какую-то ренту. Благодарная нам с матерью, она принимала меня, во-первых, как родную племянницу, а во-вторых, как родную племянницу, от которой рано или поздно нужно будет избавиться. Тодора же пользовалась ее неограниченной любовью и кошельком. К шестнадцати годам она превратилась не в красавицу с греко-римским профилем, но в очень обаятельную девушку, живую, подвижную, словно забывшую о том, что было; но такое было время, подобное случалось со многими, и забывать приходилось, как приходится забывать с годами собственное детство, неотделимое от площадной брани учителей и жуткого холода в неотапливаемом классе. Она редко читала книги и ни словом не упоминала о Фредерике. Я думала, что это обычная реакция психики, вытесняющей память о потрясении, или в галерее пережитых ужасов прорубь занимала место, равное с остальными, отошедшими на второй план.
После школы Тодора не торопилась продолжать обучение. Вызывая негодование тетушки, она работала билетершей в кинотеатре, а по воскресеньям старый двухэтажный дом оккупировала рабочая и не очень рабочая молодежь. Тодора сильно увлекалась танцами и всю эту ораву притаскивала из ближайшего Дома культуры, где вскоре стала вести танцевальный кружок, на занятия в котором по вечерам убегала в модной юбке по колено и белых туфлях-лодочках, рекомендованных для ношения одним из авторов журнала «Кобета и жице» 43. Я, обожающая польский язык, мысленно переименовала это издание в «Копыта и жопу». Однажды я взяла его с Тодориного столика и обнаружила между страницами небольшой плотный лист бумаги. Товарищи, было написано там. Освободим страну от коммунистов. Выступим за эмигрантское правительство и Армию Крайову 44. Долой коммунистическую идеологию, и т. д., и т. п.
– Тодора, – в ужасе спросила я, – что ты делаешь?
Она возмутилась^
– А что, мы должны терпеть на улице оравы русских, приезжающих сюда, как в бесплатный публичный дом? А потом читать газеты, которые врут, врут, врут?!
Я решительно встала.
– Тебе всего восемнадцать лет, ты не понимаешь, во что ввязываешься. Властям выгодно стравливать два родственных народа. Ты знаешь, что вы все – как зерна в кофемолке, ручку которой вот-вот повернут?
– Этих поганых коммунистов рано или поздно прогонят, и всё будет, как раньше, – сказала Тодора. Она стояла передо мной в белом платье и туфлях-лодочках, похожая на отважную партизанку, как я – на английскую королеву.
– Всё будет или не будет, как раньше, независимо от нашего с тобой вмешательства.
– Меня это не устраивает. Я должна что-то делать, иначе я сойду с ума.
– Так сделай прическу или салат! От этого, ей-Богу, будет больше пользы и меньше проблем.
– Ирена, – сказала она, смеясь, – не лезь в чужую политическую деятельность. Займись лучше собственной личной жизнью. Хочешь, я найду тебе на танцах какого-нибудь молодого врача или инженера, который поможет тебе избавиться от твоего менторства?
