Прежде чем двигаться дальше, позвольте мне, синьор, заметить, что своими вопросами вы нанизываете мои дни и годы на шнурок, сплетенный из расчетливости и злобы, чтобы в итоге затянуть его на моей шее. Но в подлинной жизни все далеко не так гладко, и трудно в ней отыскать столь любимый вами лад, ибо замыслы сходят на нет, а дорожки то и дело путаются, и, только оглядываясь назад, удается ввернуть человеческие поступки в хитросплетения расчетов и приписать сим действиям самые изощренные мотивы, коих, в сущности, у них не было. И если ведьма, оживляющая мертвых силой крови, вермилиона и своей ненависти, вплетается постоянно в мою историю – совсем как убогая старуха, что злословит домашним и угрожает проклятьем, а затем пробирается на кухню, чтобы урвать кусок хлеба или, если хозяйка жарит пончики на праздничный ужин, что-нибудь повкуснее, нежели ей предназначено, и не хочет при этом сидеть на лестнице, ведущей во двор или к канаве для нечистот, а вместе с другими бежит прямо к столу и тянется пальцами к миске, – то знайте, что это вы призвали ее к жизни и она является плодом вашего ума. Я не та, кого вы из меня делаете. Я виновата лишь в том, что, спасаясь много лет назад с Интестини после убийства этого негодяя Одорико, я не могла предвидеть, что судьба толкнет меня сначала в постель к мастеру Гильермо, а потом к графскому управителю, и заметьте, что оба они, люди, без сомнения, влиятельные и благородные, оказались всего лишь двумя мужчинами в многочисленной свите моих любовников. Я также не могла в ту пору знать, что человек, ныне именующий себя Вироне, моим братом, восстанет против правителя этих земель во имя нарушенного договора и призраков из ущелья Тимори. И поверьте, я лелеяла надежды на лучшее будущее, нежели то, что уготовили мне мой сладкоречивый шарлатан Одон, из-за которого я потеряла молодость, и Лупе, алчный разбойник и негодяй, сделавший меня сообщницей своих преступлений. И конечно же, я не ожидала, что меня приведут в этот трибунал потроха двух старых коз.
Если же, наконец, вы решили установить истинную причину, по которой я оказалась в темнице и под властью сего жестокого суда, то я признаю, что козы действительно сдохли во дворе этой жирной потаскухи Мафальды и, когда вспарывали им животы, из их чрева пошла столь жуткая вонь, что бондарь Фоско упал, будто мертвый, на землю. И выжил исключительно благодаря чуду и трем монетам серебром, заплаченным цирюльнику за спасительное кровопускание. Хотя, сами признайтесь, это можно было сделать и бесплатно, просто подпустив к бондарю одного из его бесчисленных должников, которым он ссужал деньги, ведь многие подтвердят, что выжимал он из них проценты ловчее, чем сыровар сыворотку из сыра. Ему все вокруг желали внезапной и злой смерти. Но мне не приписывайте сих дурных мыслей, потому что я не была ему должна ни медяка. Ничем я также не была обязана его обрюзгшей жене, которая якобы из-за козьих потрохов и обнаруженных там червей – а это, как вы понимаете, противно природе козьих желудков и неестественно опережает неизбежный распад – потеряла плод, уже шевелившийся в ее утробе. От отчаяния она тут же донесла на меня сему трибуналу, назвав меня причиной как своих несчастий, так и смерти вашего собрата Рикельмо, как будто у женщин не случалось выкидышей до моего возвращения в деревню и не бывало таких напастей от начала времен, чего нельзя сказать о смерти инквизитора Рикельмо, ибо это дело особое и неповторимое.
И прежде чем вы примете на веру слова Мафальды – этой примитивной и сварливой бабы, которая своим тявканьем могла бы перещеголять не одну собаку, но понятия не имеет ни о жизни, ни о делах герцога, графа Дезидерио и моих братьев, – я повторю еще раз, что обратно в Интестини привели меня не страх перед местью жертв Лупе, и тем более не стремление примкнуть к восстанию, начатому мужчиной, назвавшимся моим братом Вироне, ибо чем могла бы помочь ему преждевременно состарившаяся и ослабшая нищенка? Я думаю, что привел меня сюда тот же слепой зов, что отделяет паршивую овцу от стада и гонит ее через пустоши на склон Сеполькро умирать.
