Когда видишь сам себя, ви́дение не имеет формы — то, что видишь, иногда имеет форму, а иногда — нет. Ви́дение не передаваемо словами. Иногда и то, что видишь, — непередаваемо словами. И тогда это некий вид мыслечувства, который мы называем «свободой», чтобы хоть как-то назвать. Сама по себе свобода — во время акта восприятия — не имеет формы. И поскольку настоящее мышление само себя мыслит, этот вид мыслей достигает своей цели в самом акте мышления. Я не говорю, что это происходит само собой и не требует усилий. Оказывается, что первичная мысль — во время акта мышления — уже имеет форму и легче передается самой себе, или, лучше сказать, самому мыслящему; и из-за того, что у нее, у этой мысли, есть форма, дальность ее действия ограничена. Тогда как мысль, называемая «свободой», свободна как акт мышления. Свободна до такой степени, что самому мыслящему представляется, будто мысль не имеет автора.
Истинная мысль не имеет автора.
Так же и благодать. Благодать начинается в тот момент, когда мыслечувство преодолевает потребность автора мыслить — ему не надо больше мыслить, и он приближается к величественному ничто. Можно было бы назвать его «всё». Но «всё» — это количество, а количество изначально ограничено. Истинная неизмеримость — ничто. Ничто не имеет ограничений и пребывает везде, куда простирается человек, без необходимости мыслечуствования.
Эта благодать сама по себе ни светская, ни религиозная. И не связана непременно с вопросом существования или несуществования Бога. Я утверждаю, что человеческая мысль и способ, которым человек мыслечувствует, может достичь такой степени замкнутости, что — и это не софизм и не парадокс — одновременно для самого человека это станет высшей точкой открытости. Человек открывается сам себе.
Когда мы спим, мы приближаемся к этой пустой и в то же время наполненной мысли. Я не говорю о сновидении, которое, если оно случается, могло бы быть начальной формой мысли. Я говорю о состоянии сна. Уснуть — значит уйти в себя и раствориться в ничто.
Хочу еще сказать тебе, что вслед за свободой состояния блаженства приходит свобода воображения. Прямо сейчас я свободна.
И поверх свободы, поверх некой пустоты я творю яснейшие и повторяющиеся музыкальные волны. Безумие свободного воображения. Хочешь увидеть это вместе со мной? Пейзаж, на котором происходит эта музыка? Ветер, зеленые стебли, морской простор, тишина воскресного утра. Тонкий одноногий мужчина с единственным огромным прозрачным глазом посреди лба. Женское существо подползает на четвереньках, произносит голосом, который как будто доносится из другого пространства, голосом, звучащим не как изначальный голос, а как эхо изначального, неслышного голоса. Голос нелепый, восторженный, и говорит он по привычке, оставшейся от прошлой жизни: хочешь чаю? И не ждет ответа. Берет в руки колос золотой пшеницы, засовывает его меж беззубых десен и отползает с открытыми глазами. Глаза неподвижны, как нос. Приходится поворачивать всю бескостную голову, чтобы взглянуть на предмет. Но на какой предмет? Тонкий мужчина тем временем уснул стоя, и глаз его уснул, но всё равно остался открытым. Сон глаза — это когда он не хочет видеть. Не видит — значит спит. В безмолвном глазу отражается долина на радуге. Воздух чудесен. Музыкальные волны являются снова. Кто-то рассматривает ногти. Откуда-то издали звучит: эй! эй!.. Но одноногий мужчина никогда и вообразить бы себе не мог, что его зовут. Сбоку начинает звучать что-то, как будто флейта, на которой играют сбоку, — начинает звучать что-то сбоку, бестрепетно пронзая музыкальные волны, и повторяется столько раз, что в конце концов пробивает своей каплей скалу. Это возвышенный звук без бордюров. Это радостный плач, протяжный и высокий, как бывает высок, но не пронзителен, а нежен звук флейты. Самый громкий и счастливый звук, который только способна произвести вибрация. Ни один человек на земле не мог бы, услышав его, не сойти с ума и не начать улыбаться, не переставая. Но мужчина, стоящий на своей единственной ноге, так и спит стоя. А женское существо, растянувшись на пляже, ни о чем не думает. Некий новый персонаж возникает на пустынной равнине и уходит прочь, хромая. Слышится: эй! эй! Но никого не зовут.
И на этом заканчивается сцена, сотворенная моей свободой.
Мне грустно. Мне не по себе: экстаз не умещается в повседневной жизни. Экстазу было бы лучше, если бы я еще поспала, чтобы унять его звонкую хрустальную дрожь. Экстазу следует выветриться из памяти.
Дни. Мне стало грустно из-за этого стального дневного света, в котором я живу. Я вдыхаю запах стали в мире предметов.
