Черная пантера в клетке. Однажды я посмотрела прямо в глаза пантере, и она посмотрела прямо в глаза мне. Мы переселились одна в другую. Страх. Я вышла оттуда внутренне ослепленной, с растревоженным «иксом». Всё произошло помимо мыслей. Я тоскую по ужасу, который охватил меня, когда мы обменялись с пантерой взглядом. Умею же я нагнать страху.
«Икс» — это дуновение «ид»? Это его лучистое холодное дыхание? «Икс» — это слово? слово только указывает на вещь, а вещь для меня всегда недостижима. Каждый из нас — символ, имеющий дело с символами, и все они — лишь ориентир, указывающий на реальность. Мы отчаянно пытаемся осознать, кто мы и что такое реальность. И если мы понимаем друг друга через символ — то только потому, что у нас общие символы и общий опыт столкновения с вещью в себе, но у реальности нет синонимов.
Я говорю с тобой об абстрактных вещах и спрашиваю себя: я ария, которую можно спеть? Нет, то, что я пишу тебе, спеть нельзя. Почему бы мне не взяться за тему, которую проще раскрыть? Но нет: я иду по стеночке, прячу за пазухой обнаруженную мелодию, крадусь в темноте, где столько всего происходит. Иногда я жмусь к стене там, куда никогда не падают лучи солнца. Если бы я дала теме созреть, это была бы полноценная ария, другие пусть сочиняют другую музыку — музыку зрелости моего квартета. Пока что это всё недозревшее. Мелодия была бы фактом. Но разве фактом является ночь, проходящая вся целиком по тропинке, где нет ни души, пока мы спим и ни о чем не знаем? Где тут факт? Моя история — история тихой тьмы, история корня, в котором дремлют силы, история запаха без запаха. И это не сведешь к абстракции. Символ невыразимого. Мой квартет почти лишен плоти. Жаль, что слово «нервы» ассоциируется с болезненной дрожью, если бы не это, можно было бы назвать его нервным квартетом. Нервы — темные струны, которые, если их тронешь, не заведут разговор «о другом», не сменят тему, — они все в себе и из себя, отдаются такими, какие есть, без лжи и вымысла.
Я знаю, что, когда ты меня прочтешь, тебе будет трудно воспроизвести на слух мою музыку, невозможно спеть ее, не выучив наизусть. А как выучить то, в чем нет сюжета?
Но ты вспомнишь о чем-то, что тоже случилось в темноте. Ты ведь наверняка принимал участие в безмолвном изначальном бытии, ты ведь наверняка, будто в безмятежном сне безмятежной ночью, тек, как смола по стволу дерева. Потом ты скажешь: мне ничего не снилось. Достаточно ли этого? Да, вполне. И важнее всего в этом изначальном существовании — безошибочность и такой настрой, будто можешь солгать, но не лжешь. Этого достаточно? Да, вполне.
Но у меня есть еще тема для картины, хочу создать один предмет. И предметом этим будет шкаф для одежды, что может быть конкретнее? Мне надо изучить шкаф, прежде чем писать его. Что я вижу? Вижу, что сквозь шкаф, кажется, можно пройти, ведь у него есть дверца. Но когда ее открываешь, понимаешь, что переоценила проницаемость шкафа: там внутри у него еще одна широкая деревянная доска, похожая на закрытую дверцу. Миссия шкафа: хранить в темноте травести. Природа шкафа: неприкосновенность вещей. Взаимоотношения с людьми: люди смотрятся в зеркало, приделанное с внутренней стороны дверцы, люди видят себя каждый раз в неподходящем освещении, потому что шкаф никогда не ставят в удачном месте: нескладный, он всегда пристраивается там, куда влезет, он огромен, горбат, застенчив и несчастен и не знает, как казаться незаметнее, как сделать так, чтобы его не было слишком много. Шкаф громоздкий, неуместный, грустный, добрый.
Но вот открывается зеркальная дверца — и с ее движением меняется интерьер темной комнаты, в композицию входят фрагменты стекла с мимолетными фрагментами света.
И тут я могу изобразить на картине суть шкафа. Суть, которую никогда не споешь. Но мне нужна свобода говорить бессвязно, ведь так я глубже в тебя проникаю. Меня влечет лишь ошибочное, обожаю грех, самые сливки греха.
Но что делать, если тебя не умиляют мои недостатки, тогда как я любила твои. Ты растоптал мою чистоту. Я знаю одно: ты не любил меня. Я была одинока. Тобой одинока. Я пишу в пустоту, импровизирую, но моей импровизации не существует. Я оторвалась от себя.
Мне необходимо разрушение, только так я есть на свете. Только так мне хорошо.
И пусть тебе будет хорошо. Я вот-вот взорвусь от одиночества. Смерть — это, наверное, бесшумный внутренний взрыв. Тело больше не в силах оставаться телом. А что если у смерти вкус еды, когда набрасываешься на нее с голоду? А что если смерть — наслаждение, эгоистическое наслаждение?
Вчера, когда я пила кофе, я вдруг услышала, как прислуга в прачечной вешает белье на веревку и напевает какую-то мелодию без слов. Что-то вроде кантилены, очень грустной и жалобной. Я спросила ее, чья это песня, она ответила: так, просто глупость, ничья она.
То, что я тебе пишу, именно ничье. Эта ничья свобода очень опасна. Она как бесконечность цвета ветра.
