Вот тут ни в коем случае нельзя врать. Иначе запутаешься так, что пиши пропало, больше не выпутаешься. Правда всегда проще и понятней.
— Да понимаешь, выпивали в «Фармаси», а закусить, похоже, забыли. Проснулся — а я на диване. У Стива.
— Правда? Просто я разговаривала со Стивом. Он вчера звонил в десять вечера. Искал тебя.
— Да, он говорил. Он потом пришел. Сначала мы были с парнями из конторы. Слушай, я сейчас что-то плохо соображаю. Давай я перезвоню позже. У меня сейчас мозг как выжатый лимон.
А вот теперь, кажется, произойдет нечто более неприятное. Я вижу, как через офис прямо ко мне направляется сам Клайв, и выражение его лица не сулит ничего хорошего. Когда он уже у моей прозрачной двери, ни в его лице, ни в жестах нет и намека, что он собирается произнести обычные в этом случае вежливые фразы типа «Можно тебя на минутку?» или «Извини, я на пару слов», — нет, он шагает прямо через порог, плюхается на стул, берет в руки старый номер журнала «Бродкаст» и принимается раздраженно листать, нетерпеливо ожидая, когда я закончу говорить по телефону.
— Послушай, Хилари, у меня сейчас важная встреча, извини, я тебе перезвоню, ладно?
Я кладу трубку. Мои ладони становятся влажными.
— Да, Клайв? — будничным, насколько это мне удается, голосом спрашиваю я.
Этот мерзкий сучонок вырядился сегодня; интересно, с какой целью? Именно вырядился по телевизионным стандартам, то есть надел штаны из хлопчатобумажного твида, рубашку с галстуком и, что самое смешное, блейзер. Пуговицы, правда, не медные с якорями, но блестят. Приглядываюсь внимательней — и галстук чуть ли не военного образца. Отсюда не видно, но не удивлюсь, если и ботинки на нем форменные, со шнурками установленного образца. Нацепив на себя все это, Клайв выглядит полнейшим идиотом. Не хватает только аксельбантов. А ведь он всего лишь продюсер какой-то там дневной передачи о кулинарии; «продюсер», конечно, тоже звучит, но ведь не генерал же.
— Майкл, — начинает он, без особой нужды ощупывая непривычный узел на шее. — Мне нелегко говорить об этом. Но где-то здесь у нас сидит человек, который слил в газеты информацию про наши… маленькие проблемы. Понимаешь, проблемы, которые касаются только нас и больше никого.
О-о, как он волнуется. Весь бледный как смерть, нижнее веко дергается, чего я раньше за ним никогда не замечал. Я опять испытываю противоречивые чувства: мне одновременно легко и радостно и как-то тяжело в груди. Мне нравится видеть врага, который мучается, но ведь он может быть и очень опасен.
— Серьезно? И кто бы мог это сделать?
— Трудно пока сказать, но я обязательно узнаю. Майкл, мне нужна твоя помощь.
Он снова называет меня просто Майклом. Понимаю, у нас тут откровенный мужской разговор, но от этого мне почему-то слегка не по себе. Я хочу сказать, что, в принципе, ничего не имею против того, чтобы использовать подхалимов в качестве орудия Немезиды, но ему не стоит подлизываться и делать вид, что мы с ним старые приятели. Если, конечно, я правильно его понял.
— И как ты это себе представляешь?
— Ведь ты когда-то работал журналистом, верно?
— Я вроде и сейчас не трубочист.
— Ну да. И все-таки ты бы мог поговорить со своими старыми знакомыми? Может, с кем-нибудь, кто знает эту тварь Кливера. Кто мог бы как-нибудь разузнать, как он все это раскопал.
Он что, серьезно? Нет, он на самом деле серьезно. Ну и болва-ан!
— Ну что, можно, конечно, попробовать. Но если этот парень — как, ты сказал, его зовут, Кливер? — если он настоящий профессионал, он ведь помирать будет — не выдаст свой источник.
— Как сказать, как сказать.
Я снова стал падать духом.
— Что ты имеешь в виду?
— Я разговаривал с этим ублюдком. Он имел наглость позвонить мне… Боже мой, сколько у них все-таки нахальства, у этих продажных писак. Представляешь, он сразу же признался, что в «Бельведере» у него сидит свой стукач. Даже назвал его «он». Думаю, он был слегка на бровях, что неудивительно — он мне такого наговорил…
Так, «стал падать» вычеркиваем. Вставляем «упал». Клайв встает, чтобы уйти.
— Майкл, я обязательно найду этого… предателя. У нас в «Бельведере» таким людям не место. Подумаешь, чем сможешь помочь?
— Конечно. — И чувствую, как на верхней губе у меня проступают капельки пота.
— Кстати, отец Оливии снова пришел в себя. Но кажется, у него расстройство речи. Он говорит, но каким-то странным голосом. Врачи сейчас пытаются определить, каковы могут быть последствия. — И, отвесив мне тошнотворный поклон «настоящего мужчины», он выходит.
Так много разных мыслей роится у меня в голове, что я не могу удержаться, чтобы быстренько не записать их в своей памятке.
