Я запустил «Аутлендер», дремавший под балконом дедушкиного дома, помчался в Лагуардию и менее чем через полчаса припарковался у южного входа в алавесскую виллу.
Я ни разу не был в Центре сохранения наследия кельто-иберийской культуры Барбакана; насколько я понял, он располагался внутри здания. Вскоре я заметил патрульную машину коллег из полицейского участка Лагуардии и пролез под лентой, которой огородили периметр. Вытащил бляху, но, судя по всему, меня все узнали. Скорее всего, из новостей. Я не привык к тому, чтобы быть легендой местной полиции.
Судья подписал приказ начинать визуальный осмотр. Я узнал машину судмедэкспертизы; Мугуруса тоже уже прибыл. Я прошел через алюминиевую дверь, отжатую простым рычагом, и зашагал по темному коридору, который привел меня к стойке, где, как я предположил, принимали посетителей. Кто-то включил свет, а также запись звуков воды, которые теперь окружали меня со всех сторон. Стены и потолок были окрашены в насыщенный синий, почти индиго, и это создавало сказочный эффект, как будто идешь по морскому дну.
Вокруг меня располагались панели, рассказывающие о кельто-иберийской культуре, существовавшей в этом районе 2100 лет назад. Я хорошо знал этот период истории по археологическим находкам, которые изучал под руководством Сауля Товара, а также по второму убийству из двойного преступления в дольмене: Нанчо убил двоих пятилетних детей в кельтской деревушке Ла-Ойя, расположенной на границе Лагуардии.
У моих ног простирался пруд, самый большой в Европе. Манекен, одетый в костюм кельто-иберийской женщины — белую накидку и головной убор того времени, — словно направлялся к пруду, чтобы выполнить ритуал — или же просто набрать воды.
А потом я увидел жертву, подвешенную за ноги на толстой веревке, перекинутой через одну из окрашенных в синий цвет цементных потолочных балок.
Конец веревки был привязан к креплению на одной из панелей, позволяя удерживать тело в подвешенном состоянии. Висящий был невысокого роста и издали выглядел совсем юным. Мугуруса протянул мне пластиковые бахилы. Я подошел к трупу и преклонил колено в знак почтения перед безжалостной Смертью, перед живым человеком, которым это тело было всего несколько часов назад.
«Здесь заканчивается твоя охота и начинается моя».
Лицо немного отекло, но было вполне узнаваемо. По крайней мере, я его узнал.
Мертвец, висевший передо мной, был моим другом Хотой.
4 декабря 2016 года, воскресенье
Плохо помню, что я делал дальше. Не знаю, к кому обратился, чтобы назвать имя покойного друга. Отправил по «Ватсапу» сообщение Эстибалис. Это я точно помню, потому что позже проверил время исходящих сообщений в мобильном телефоне. Войдя в роль дотошного следователя, приказал ей проверить вместе с судмедэкспертом, нет ли на теле Хоты следов «Тейзера».
Альба позвонила буквально через минуту.
— Я в Лагуардии. Эстибалис сообщила личность новой жертвы. Хочу, чтобы ты приехал ко мне, Унаи. Нам нужно поговорить. Высылаю тебе свои координаты. Я должна встретиться с судьей Олано и собираюсь в Барбакану. Относись к этому, как к просьбе или приказу, но приезжай немедленно, хорошо?
— Да, — ответил я вслух.
Мне было безразлично, как звучит мой голос. Мне все было безразлично. Когда я узнал посиневшее лицо Хоты, меня охватила глубочайшая апатия, и я не чувствовал себя в силах хоть как-то ослабить душевный упадок.
Я покинул Барбакану, ни с кем не попрощавшись. У них и так было достаточно улик. Я не хотел в этом участвовать — хладнокровно анализировать последние минуты друга детства, золотого мальчика, о котором мы все заботимся и которого в итоге предали…
Сломленный Хота — тот, из будущего: опустившийся, разрушенный алкоголем.
Не помню, когда я увидел его впервые; кажется, это случилось в первый же день в первом классе «Сан-Виатора». Те ранние годы мало кто помнит. Кстати, с какого времени, по мнению неврологов, начинаются первые воспоминания?
Лично я понятия не имею. Я больше ни о чем не имею понятия.
Я брел куда глаза глядят. Альба отправила мне на мобильник координаты своего местоположения в Лагуардии. Я не хотел брать автомобиль — был не в состоянии садиться за руль. Я зашагал по мощеным тротуарам, и мне казалось, будто машина времени уносит меня в Средневековье. Проклятый эгускилор приветствовал меня на двери дома № 96 в одном из переулков.
«Не сейчас, несчастный», — прошептал я, проходя мимо. Сейчас меня даже Христос не защищал от злых духов…
Я обошел виллу с северной стороны, не очень хорошо понимая, где нахожусь, как вдруг обнаружил, что ноги ведут меня к противоположной части бульвара Кольядо, и там, прямо передо мной, возвышается замок, указанный Альбой. На самом деле, это был отель. Отель «Донья Бланка».
