Керанс с трудом поднялся на колени, ожидая, когда Макреди бросится за Хардменом, однако сержант, стоя вместе с Риггсом у колонны, тупо таращился прямо перед собой — то ли во сне, то ли в трансе.
Отойдя от фонтана, Хардмен медленно направился через площадь, то возникая, то вновь скрываясь за изменчивыми завесами света. Он прошел в каких-то шести метрах от Керанса, который, скрытый за колонной, стоял на коленях и держал руку на плече Уилсона, утихомиривая ворчливые жалобы солдата. Обойдя вертолет, Хардмен добрался до дальнего конца здания суда и вышел с площади, неуклонно поднимаясь по узкому скату к ильным отмелям, что простирались вдоль берега в сотне метров от портика музея.
Словно оповещая о его бегстве, интенсивность солнечного света слегка уменьшилась.
— Полковник Риггс!
Макреди сбежал вниз по ступенькам, прикрывая глаза от солнца, и указал автоматом Томпсона на ильную отмель. Риггс, без фуражки, последовал за ним, худые плечи полковника устало и удрученно сгорбились.
Останавливая Макреди, он взял сержанта за локоть.
— Пусть уходит. Теперь нам его никогда не поймать. Да и смысла, впрочем, уже нет.
В безопасных двухстах метрах от преследователей Хардмен по-прежнему энергично двигался, словно адское пекло никак его не сдерживало. Он добрался до первого гребня, частично скрытого за плотной пеленой пара, что висела над центром ильной отмели, — и пропал в ней, как человек, исчезающий в густом тумане. Бескрайние берега внутреннего моря простирались перед Хардменом, сливаясь по краям со сверкающим небом — так что Керансу показалось, будто лейтенант шагает по дюнам раскаленного добела пепла в самое жерло солнца.
Следующие два часа Керанс тихо сидел в музее, ожидая прибытия катера и прислушиваясь к раздраженному ворчанию Риггса и жалким извинениям Дейли. Измученный пеклом, он пытался уснуть, но периодический треск карабина обрушивался на его измочаленный мозг, словно удар кожаного ботинка. Привлеченный шумом вертолета, к ним приблизился выводок игуан, и теперь рептилии деловито прохаживались по краю площади, пронзительно крича на рассевшихся на ступеньках музея людей. Их резкие визгливые голоса вселяли в Керанса тупой страх, который не исчез даже после прибытия катера и обратного путешествия на базу. Сидя в относительной прохладе под проволочным колпаком, пока зеленые берега канала скользили мимо, он по-прежнему слышал их хриплый лай.
На базе Керанс пристроил Уилсона в лазарет, а затем разыскал доктора Бодкина и описал утренние события, постоянно ссылаясь при рассказе на вопли игуан. Бодкин с загадочным видом кивнул, а потом заметил:
— Будьте настороже, Роберт. Вы снова можете их услышать.
По поводу бегства Хардмена он никаких комментариев не сделал.
Катамаран Керанса по-прежнему был пришвартован на другой стороне лагуны, так что он решил провести ночь в своей каюте на экспериментальной станции. Там он провел остаток дня в постели, пытаясь справиться с легким приступом лихорадки, размышляя о Хардмене и о его странной одиссее на юг, а еще об ильных отмелях, сияющих, как лучистое золото, под солнцем меридиана — подобно потерянным и недостижимым, но вечно манящим берегам амнионического рая.
Позднее, той же ночью, когда Керанс спал в своей койке на экспериментальной станции, а мрачные воды лагуны шумели над затонувшим городом, к нему пришли первые сновидения. Он поднялся на палубу и стал глядеть за поручень на черный, светящийся диск лагуны. Плотная пелена непроницаемого газа висела в каких-то двухстах метрах над головой, и сквозь нее Керанс едва мог различить слабо мерцающее очертание гигантского солнца. Гудя на отдалении, оно бросало на лагуну тусклые пульсирующие отсверки, время от времени освещая длинные известковые утесы, что заняли место зданий с белыми фасадами.
Отражая эти перемежающиеся вспышки, глубокая чаша воды сияла рассеянным переливающимся пятном, фосфоресцирующим светом, выделенным мириадами микроскопических организмов, что объединялись в плотные стаи подобно процессии подводных гало[2]. Вода между ними кишела тысячами сплетенных змей и угрей, которые извивались бешеными клубками, разрывая поверхность лагуны.
Когда громадное солнце забарабанило ближе, почти заполняя собой небо, плотная растительность вдоль известковых утесов вдруг резко отступила, обнажая черные и каменно-серые головы триасовых ящериц. Устремившись вперед, к краю утесов, они принялись дружно реветь на солнце — шум постепенно нарастал, пока не сделался неотличимым от вулканического стука солнечных вспышек. Керанс почувствовал, как внутри него, будто его собственный пульс, бьется мощная гипнотическая энергия лающих ящериц, — и ступил в озеро, чьи воды теперь казались протяжением его кровотока. Пока глухой стук нарастал, Керанс чувствовал, как барьеры, что отделяли его собственные клетки от окружающей среды, растворяются, и устремился вперед, расплываясь в черной, глухо стучащей воде…
