Керанс пробудился в душном металлическом ящике каюты, слишком изнуренный даже для того, чтобы просто открыть глаза. Голова — будто лопнувший кабачок. Даже когда он сумел сесть на кровати, сполоснув лицо тепловатой водой из кувшина, он все еще видел громадный пламенеющий диск призрачного солнца, по-прежнему слышал его вселенский барабанный бой. Отмеряя звуки во времени, Керанс понял, что их частота соответствовала его собственному сердцебиению, однако неким безумным образом звуки эти были так усилены, что оставались чуть выше порога слышимости, смутно отражаясь от металлических стен и потолка подобно шепчущему журчанию какого-то слепого океанического течения вдоль пластин корпуса подлодки.
Звуки, казалось Керансу, преследовали его, пока он открывал дверцу каюты и шел по коридору к камбузу. Было шесть утра с небольшим, и экспериментальная станция покачивалась в хрупком пустотелом безмолвии, а первые вспышки ложного рассвета освещали пыльные лабораторные столы с реагентами и коробки, составленные штабелями под лампами верхнего света в коридоре. Несколько раз Керанс останавливался, пытаясь избавиться от эха, упорно звеневшего у него в голове, сумбурно размышляя о том, какова реальная сущность его новых преследователей. Его подсознание стремительно заселялось пантеоном покровительственных фобий и навязчивых идей, ютящихся в его и без того перегруженной душе подобно заблудшим телепатам. Рано или поздно сами архетипы наберутся своенравия и начнут сражаться друг с другом — анима против персоны, эго против ид…
Тут Керанс вспомнил, что Беатриса Даль видела то же самое сновидение, и собрался с духом. Выйдя на палубу, поверх ленивой воды лагуны он взглянул на отдаленный шпиль многоквартирного дома, пытаясь решить, не позаимствовать ли ему одну из пришвартованных к пристани шаланд и не перебраться ли к Беатрисе. Испытав теперь на собственном опыте одно из сновидений, Керанс понял, какую отвагу и независимость проявляла Беатриса, отметая в сторону малейшие проявления сочувствия.
И в то же время Керанс знал, что по какой-то причине ему не хотелось дарить Беатрисе всякое реальное сочувствие — каждый раз как можно скорее обрывая свои вопросы о кошмарах и не предлагая ей лечения или успокоительного. Не пытался он также и разобраться с косвенными намеками Риггса или Бодкина на сновидения и их опасность — почти как если бы заранее знал, что вскоре и сам ее разделит, и принимал их как неизбежный элемент своей жизни, подобно образу собственной смерти, который каждый носит в потаенном уголке своего сердца. (С логической точки зрения — ибо на что можно иметь более мрачный прогноз, нежели на жизнь? — человек должен был бы каждое утро говорить своим друзьям: «Я горюю о вашей неизбежной смерти», — равно как и любому страдающему от неизлечимой болезни — и не было ли всеобщее упущение подобного минимального жеста сочувствия моделью для их нежелания обсуждать сновидения?)
Бодкин сидел за столом на камбузе, когда Керанс туда вошел, мирно попивая кофе, сваренный на плите в большой кастрюле с растрескавшейся эмалью. Быстрые проницательные глаза доктора ненавязчиво наблюдали за Керансом, пока тот опускался в кресло, дрожащей рукой медленно растирая себе лоб.
— Итак, Роберт, вы теперь один из сновидцев. Вы узрели фата моргану финальной лагуны. У вас усталый вид. Что, оно было очень глубокое?
Керанс сумел испустить унылый смешок.
— Пытаетесь напугать меня, Алан? Еще не знаю, но, похоже, достаточно глубокое. Черт, лучше бы мне не проводить здесь последние ночи. В «Рице» никаких кошмаров нет. — Он задумчиво отхлебнул кофе. — Так вот о чем говорил Риггс. И сколько его людей видят эти сновидения?
— Сам Риггс не видит, зато по меньшей мере половина остальных — как пить дать. И, разумеется, Беатриса Даль. Я уже целых три месяца их вижу. В целом это всегда один и тот же повторяющийся сон. — Бодкин говорил медленно и неспешно, в тоне более мягком, нежели его обычная резкая дикция — словно Керанс теперь приобщился к некой тайной группе избранных. — Вы долго держались. Тут большая заслуга ваших мощных предсознательных фильтров. Мы все уже начинали задумываться, когда вы наконец к нам присоединитесь. — Он улыбнулся Керансу. — В фигуральном смысле, разумеется. Я никогда и ни с кем сновидений не обсуждал. Если не считать Хардмена, а уж этого беднягу они совсем достали. — Словно бы додумывая запоздалую мысль, Бодкин спросил: — Вы заметили солнце? Выравнивание пульса? На граммофонной пластинке Хардмена был записан его собственный пульс, усиленный с целью именно в тот момент ускорить кризис. Не думайте, что я намеренно послал его в эти джунгли.
