Водоворот полностью

Кабина ждала продолжения. Наконец, так и не дождавшись, принялась тихо жужжать про себя. На экране начал вращаться яркий трехмерный силуэт человека, постепенно приобретавший окраску.

— У вас проблемы с формированием социальных связей, — заметила машина.

— Что? С чего ты решила?

— У вас хронический недостаток окситоцина. Это излечимое расстройство. Я могу назначить...

— Забудь, — ответила Лени. «С каких пор особенности личности стали „излечимым расстройством"?»

— У вас наблюдается чрезмерно активная выработка дофамина. Вы принимаете опиоиды или усилители эндорфина более двух раз в неделю?

— Да забудь ты об этом. Просто ответь мне про галлюцинации.

Кабина замолчала. Кларк закрыла глаза. «Только этого не хватало. Чтобы какая-то треклятая машина подсчитывала молекулы моих мазохистских наклонностей...»

Бип.

Кларк открыла глаза. На экране в основаниях полушарий головного мозга зажглась россыпь фиолетовых звездочек. По центру пульсировала крохотная красная точка.

«Аномалия» — зажглась надпись в углу экрана.

— Что? Что это?

— Обрабатываю. Пожалуйста, сохраняйте спокойствие.

Внизу выскочила надпись: «Поле Бродмана 19 (ЯЗЗА)» [24] .

Снова послышался писк. Показалась еще одна мига­ющая красная точка, теперь чуть спереди.

«Поле Бродмана 37».

— Что это за красные пятна? — спросила Кларк.

— Эти отделы мозга отвечают за зрение, — ответила кабина. — Могу я опустить щиток шлема, чтобы осмот­реть глаза?

— Я ношу линзы.

— Роговичные накладки не помешают сканированию. Могу я приступить?

— Давай.

Щиток скользнул вниз. Сеть из крохотных бугорков пунктиром расчертила его внутреннюю поверхность. Гул машины глубоко отдавался в черепе Лени. Она начала считать про себя. Прошло двадцать две секунды, прежде чем щиток вернулся на место.

Сразу после надписи о 37-м поле Бродмана появилась следующая: «Обл. желт, пятна НОРМ»[25] .

Жужжание стихло.

— Вы можете снять шлем, — объявила машина. — Каков ваш хронологический возраст?

— Тридцать два. — Она повесила шлем на крючок.

— Претерпевало ли ваше визуальное окружение значительные изменения в период от восьми до шестнадцати недель назад?

Целый год, проведенный в светоусиленных сумерках источника Чэннера. Путь на сушу ползком, вслепую по дну Тихого океана. А потом неожиданно яркое небо...

— Да. Возможно.

— В вашей семье были зафиксированы случаи инсультов или эмболий?

— Я... Я не знаю.

— Умирал ли недавно кто-то из ваших близких?

— Что?

— Умирал ли недавно кто-то из ваших близких?

Лени стиснула зубы.

— У меня недавно умерли все близкие мне люди.

— Менялось ли за последние два месяца давление окружающей вас среды? К примеру, находились ли вы на орбитальной станции или в негерметичном воздушном судне? Совершали ли вы погружения на глубину более двадцати метров?

— Да. Совершала.

— Во время дайвинга вы проходили декомпрессионные процедуры?

— Нет.

— Какова была максимальная глубина, на которую вы погружались, и сколько вы там пробыли?

Кларк улыбнулась:

— Три тысячи четыреста метров. Один год.

Кабина на секунду замолкла, но потом продолжила:

— Люди не могут пережить подъем с такой глубины без декомпрессии. Какова была максимальная глубина, на которую вы погружались, и сколько вы там пробыли?

— Мне не нужна декомпрессия, — пустилась в объяснения Лени. — Во время погружения я не дышу, все обеспечивали электри...

«Минуту...»

Она сказала, декомпрессии не было.

Разумеется, зачем? Пусть те, кто бултыхаются на поверхности, дышат из громоздких баллонов с кислородом, рискуя словить азотное опьянение или кессонную болезнь, если им случится залезть глубже положенного. Пускай они мучаются от кошмаров, в которых взрываются легкие и глаза, тускнея, превращаются в гроздья мясистых пузырей. У рифтеров был иммунитет к подобным неприятностям. Внутри станции Лени дышала, словно находясь на уровне моря, а снаружи не дышала вообще.

Не считая одного раза, когда ее буквально скинули с неба.

В тот день «Рыба-бабочка» медленно опускалась сквозь темный спектр вод, из зеленого в синий, а по­том и в бессветный мрак, истекая воздухом из тысячи порезов. С каждым метром океан все больше проникал внутрь подлодки, сжимая атмосферу в единственном пу­зыре с высоким давлением.

Джоэлу не нравился ее вокодер. «Я не хочу провести последнюю пару минут слушая голос машины», — сказал он тогда. А потому Лени осталась с ним, дыша. Когда пилот — продрогший, напуганный, измотанный ожида­нием смерти — наконец открыл люк, они уже погрузились, наверное, атмосфер на тридцать.

А она стала в ярости прорываться на берег.

Это заняло много дней. Подъем происходил постепенно, его хватило бы для естественной декомпрессии, газ в венах, по идее, должен был спокойно выйти через альвеолярные мембраны — если бы работавшее легкое постоянно использовалось. А оно не использовалось: так что же тогда случилось со сжатым воздухом из «Рыбы-бабочки», оставшимся в ее крови? Лени не умерла, а значит, его уже не было.

Газообмен не ограничивается легкими, вспомнила она. Дышит и кожа. Пищеварительный тракт. Не так быстро, конечно. И не так эффективно.

Может, недостаточно эффективно...