Бешеным галопом он пролетел через Трояновку и остановился лишь у Беевой горы. «Что ж это я? Куда? Ведь проскочил сельсовет…» Он повернул назад и почувствовал, что повод стал липким и мокрым. «Наверное, о седло поцарапался». Тряхнул рукой и тихо застонал от боли — только тогда он понял, что ранен. «Нужно перевязать, а то кровью изойду»,— подумал он и медленно поехал к сельсовету.
Оставив у порога коня, разбудил дежурного и отправил за фельдшером. Тот прибежал испуганный и при свете лампы стал делать перевязку. По его словам, рана была «пустяковая»: пуля прошла через мягкую ткань и через неделю все заживет.
Когда перевязка была закончена, Гнат взял с фельдшера слово, что он никому не скажет о случившемся, а сам позвонил в район и вызвал милицию. Потом сел за стол и стал ждать Дороша с Оксеном, за которыми послал дежурного.
Дорош и Оксен пришли встревоженные: дорогой болтливый дежурный рассказал им, что «председатель ранен, и кто знает, доживет ли до утра. Крови натекло — полный сельсовет».
— Что случилось? — спросил Оксен, вытирая вспотевший лоб.
Гнат двинул перевязанной рукой, поморщился от боли:
— Какая-то сволочь стреляла в меня в Трояновском яру.
— Когда?
— Час назад. Я уже вызвал милицию.
— Вот тебе, Оксен, горькое доказательство того, что враг еще не перевелся в наших селах,— тихим от волнения голосом сказал Дорош.
— Ну, знаешь-понимаешь, теорию потом разводить будешь.— Гнат здоровой рукой взял карандаш.— Давайте подумаем, кто у нас на подозрении, чтобы накрыть, пока он нам пяток не показал.
— Это кто-то из хуторян пальнул,— отозвался после долгого и тяжелого молчания Оксен. От волнения у него округлились глаза и дергались побелевшие губы.
— Я ваших людей не знаю,— вставил Дорош.— Но мне кажется, что без Джмелика тут не обошлось.
— Трудно угадать. Может, как раз Джмелик здесь ни при чем. Хотя… конечно, он сволочь. Об этом все знают,— в глубоком раздумье опустил голову Оксен.
— А у меня другой на примете,— загадочно прищурился Гнат,— Влас Хомутенко.
Дорош внимательно посмотрел в глаза Гнату, ломая его острый взгляд.
— Ты, Гнат, под шумок честного хлопца не запутывай. Я за него ручаюсь.
— Ты мне не указывай! — закричал Гнат и стукнул здоровой рукой по столу так, что перевернулась чернильница. Черное, как деготь, пятно расползлось по чистому листу бумаги.— Я, знаешь-понимаешь, жизнь на карту ставил, а ты будешь всяких гадов покрывать?
— Замолчи! — вспыхнул Дорош, гневно блеснули стекла очков. Шея его уже не дергалась, а вытянулась и онемела, рот судорожно кривился. С большим усилием разжимая пальцы, он потянулся к стакану. Оксен быстро налил ему воды. Дорош взял стакан, но пить не смог: ему, будто клещами, перехватило горло, он стал дышать часто и прерывисто, лоб покрылся мелким, как роса, потом.
— Нельзя брать всех подряд,— сказал он через несколько минут, немного успокоившись.— В этой кутерьме можно похватать тех, кто ни в чем не виноват.
— Для этого есть органы. Они разберутся,— огрызнулся Гнат, но уже потише. Он понял, что Дорош уже знает о нем достаточно и не простит его, не помилует.
— А мы для чего? Мы своих людей должны знать лучше…
— Ну, поговорили, теперь надо идти,— сказал Гнат хмуро.
— Только без всяких нарушений,— предупредил Дорош, застегивая шинель.— Задерживать вы не имеете права. Для этого есть прокуратура, она выдает ордера на арест. Вы же должны облегчить ей работу.
— Там видно будет,— буркнул Гнат.— Такому, как Джмелик, и в морду дать не грех.
Вышли из сельсовета. На дворе было темно и тепло. За Беевой горой чуть-чуть светлело небо. Меркли звезды. Над Ташанью клубился густой туман. Увязая по щиколотку в сыпучем песке, узеньким проулком Гнат и Оксен спустились вниз к реке. Через плетеные воротца вошли во двор. В густых вербах притаилась окутанная темнотой маленькая хатка. Гнат подошел к ней и долго дергал за ручку двери. Наконец послышалось шарканье и сонный старческий голос спросил:
— Кто там?
— Именем советской власти, откройте!
Дверь отворилась. Гнат мнется, обивая с сапог песок, и первым в хату входит Оксен.
Старуха суетится в темноте, как мышь в ловушке, никак не может нащупать на печном карнизе спички.
Она зажигает каганец, дрожащей рукой ставит его на шесток. С лавки поднимается кто-то в белом, щурится на свет, всматриваясь в пришедших:
— По мою душу пришли?
— Одевайся!
Джмелик берет с лавки штаны, спокойно надевает, твердо стоя на одной ноге. Открыв сундук, он вынимает нарядную, синюю, с белыми пуговицами в два ряда, рубашку, натягивает небольшие щеголеватые сапожки, потом достает из кармана роговую гребенку и расчесывает свои буйные, лохматые со сна кудри. И все это так, будто идет не под арест, а на гулянку.
Потом берет торбу, кидает туда кусок сала и краюху хлеба, по-хозяйски завязывает ее.
— Твоя работа? — Оксен показывает на простреленную руку Гната.
— Нет, не моя,— скалит зубы Джмелик и крутит кудрявой русой головой.— Если бы я с ним покумился, он бы уже сюда не пришел.
— Ну, хватит. Выходи!
Джмелик набрасывает на плечи куртку, идет к двери.
— Куда ж ты, сыну?
Он на мгновение замирает в дверях.
