— Помоги кадку с капустой вытащить.
Дивчина стояла на лестнице, смуглыми руками держась за перекладину.
— Ну? Чего уставился?
Тимко следом за ней полез в погреб. Там было влажно и темно. Он споткнулся и налетел на девушку грудью.
— Сумасшедший! — оттолкнула она его.
— Темно, ничего не вижу.
— Иди сюда. В угол.
Она взяла его за рукав и потянула куда-то, точно в нору. Вдвоем они нащупали кадку, стали тащить ее к лестнице, тяжело дыша. В темноте Тимко видел, как блестят ее глаза, слышал, как она дышит, она была совсем близко, и он протянул руки, чтобы обнять ее. Девушка спокойно, даже брезгливо отвела его руку:
— Небось у самого в селе дивчина, а ко мне лезешь?
— Ну и что?
— А то, что грех.
— Что грешно, то и смешно. Как тебя зовут?
— В добрый час молвить, в худой помолчать.
— Чего с хуторскими девчатами к нам в село никогда не приходишь?
— А чего ходить? Ты лучше вверх полезай, кадку тащи.
Тимко снова протянул к ней руки.
— Перестань, а то отца позову.
Тимко крепко обнял ее, обдавая горячим дыханием.
— Тато! — закричала девушка.
— Да брось ты ее, сама не вытащишь! — послышался сверху женский голос, и в подвале сразу потемнело: кто-то стал в дверях.
Тимко метнулся в угол и притих, делая девушке знаки, чтобы молчала. Но она только горделиво повела головой и громко крикнула:
— Вытащу! У меня тут помощник есть.
— Где он, почему не вижу? — спросила мать и наклонилась над подвалом.
Тимко вышел из угла, глуповато усмехнулся.
— Ты что — трояновский?
— Угу!
— А чей будешь?
— Вихорев.
— Не Ульянин ли сынок?
— Он самый.
— Как же. Знаю. Мы с ней в девках гуляли вместе. Ну что ж, детки, вытаскивайте, да не надорвитесь, ведь кадка тяжелая,— посоветовала мать и побрела к хате.
Когда кадку подняли наверх, уселись на снопах соломы друг против друга. После прохладного погреба ветер словно обмывал теплой водой. Во дворе было тихо. За погребом ходила наседка с цыплятами, и было слышно, как она квохчет, роется в земле и шуршит соломой.
— Жаль оставлять хутор? — спросил Тимко, посмотрев дивчине в глаза.
— А тебе что до этого? Ты занимайся своим делом.
Она встала и, не сказав больше ни слова, пошла к хате.
После обеда мужики улеглись посреди двора на теплых от солнца бревнах и сразу же уснули. Один Тимко сидел у подводы, опершись спиной о колесо, и раздумывал над судьбой людей, которые сейчас уезжали с насиженных мест. «Где корень пустил, там и сердце оставил. Видно, не одному хутор будет сниться».
Из хлева, сладко жмурясь и облизывая губы, вышел Охрим. Постелив солому, он лег возле Тимка.
— Чего это ты облизываешься, будто после причастия? Воробьиных яиц объелся, что ли? — спросил Тимко.
— Ну и язык у тебя, хлопец, чисто помело! — буркнул Охрим и накрыл картузом лицо.
Тимко тоже лег и закрыл глаза, но не спал, чутко прислушиваясь к непривычному хуторскому шуму. Где-то надсадно, словно его режут, ревел теленок; на выгоне в пятнашки играла детвора, тоненькие детские голоса гулко бродили в пустых подворьях. «Вот кому все равно, им хоть на край света переселяйся»,— сквозь сладкую дремоту подумал Тимко и отодвинулся в тень. Он вдруг почувствовал, как с выгона потянуло спорышем: это тихий ветерок, пролетая над хутором, принес его аромат. От земли тоже пахло чем-то родным, милым с детства, и этот запах, эта тишина над хутором, тоскливый рев теленка, гулкие голоса детей — все было близким, знакомым и навевало сон; Тимко, лежа на животе, положил голову на руки и, впитывая дух теплой земли, незаметно уснул.
Он не знал, долго ли спал, или, может, несколько минут, как вдруг почувствовал, что кто-то тормошит его. Тимко поднял голову и удивленно заморгал глазами: перед ним стояла хозяйская дочь.
— Идем. Батько зовет…— сказала она и отвернулась.
У Тимка похолодело под ложечкой.
— Это по какому делу?
Дивчина не ответила и, гордо закинув голову, направилась к хате. «Верно, насчет сватанья?» — лезли Тимку веселые мысли в голову, когда он, шагая подворьем вслед за хуторянкой, пожирал глазами ее смуглую, в блестящих кудряшках шею. В сенях он ущипнул ее за бок, но она толкнула его так сердито и сильно, что хлопец пошатнулся, и быстро открыла перед ним дверь в хату.
— Здравствуйте! — с ходу поздоровался Тимко, остановившись у шкафа с посудой.
Отец сидел спиной к двери, мял в корыте какие-то шкурки. Он обернулся, дикими черными глазищами глянул на Тимка и, не ответив на приветствие, снова занялся делом. Хозяйка возилась у печки и тоже не обращала никакого внимания на хлопца. Дочка, позванивая монистом, мела косой земляной пол — укладывала пухлые в цветистых наволочках подушки в широкое рядно. «Что-то тут здорово паленым запахло»,— усмехнулся про себя Тимко и первый нарушил молчание:
— Что вы мне, дядько, сказать хотели?
Мужик лениво повернул воловью шею, исподлобья посмотрел на Тимка. «Такой из-под моста выскочит — не только деньги, и голову с картузом отдашь»,— подумал Тимко.
— Значит, вам, бродягам, мало, что из хаты под чистое небо выкуриваете, так еще и обкрадываете меня?
Черная борода его угрожающе задвигалась, с волосатых сильных обнаженных по локоть рук каплями стекала вода.
