Вдруг дверь отворяется и в хату входит Гнат. Кожанка расстегнута, рука на перевязи. Все кричат:
— За нового гостя! За нового гостя!
Сергий наливает стакан и подносит его Гнату. Тот берет, немного выжидает, потом говорит, откашлявшись:
— За отъезд нашего дорогого товарища Дороша. Пусть он честно служит на благо нашей родины!
Пьет, вытирает рот рукавом и круто оборачивается:
— А ну, Виктор, покажи класс!
Из темных сеней ощупью пробирается слепой Виктор. Гнат нарочно вызвал его и привел сюда для веселья. У слепого через плечо гармошка — «венка» с мехами, залатанными цветистой тканью. Низкорослый, в старенькой свитке, Виктор похож на бродячего музыканта, какие и теперь еще часто встречаются на ярмарках. Он подходит к лавке и некоторое время внимательно прислушивается к гомону в хате, видимо, узнавая по голосам, кто из трояновцев гуляет. Задрав голову, крутит ею, словно ищет солнце.
— О, дядя Кузь тут! Да будто и кума тоже! — весело кричит он.
— Тут мы, Виктор! Тут! А где ж нам быть? — дружно откликаются несколько голосов.— Садись ближе к столу!
Его сажают на лавку и наливают стакан водки. Он, протянув руку, осторожно ощупывает стол, боясь опрокинуть стакан, а взяв его, подносит ко рту с прибаутками, которым научился на свадьбах да игрищах:
— Ой, чарочка малехонька, пощипывает легохонько, одну выпьешь — встрепенешься, а вторую — улыбнешься, третью выпьешь — взор сияет, в сердце радость расцветает.
— Молодец, Виктор!
— Ну и артист! Если что придумает — только держись.
Виктор расстегивает свою старую гармошку, и его лицо становится сосредоточенным. Он прикладывает ухо к гармошке и перебирает по ладам, прислушиваясь к затаенным звукам, которые рождаются в мехах. Эту «хромку-венку» привез Виктору его родной брат, артиллерист, еще из немецкого плена после империалистической войны. На скольких свадьбах она играла? На скольких гулянках побывала? Каких только песен не выводила на залужских, трояновских, княжеслободских улицах! Как-то раз весенней порой перевозили залужские хлопцы Виктора к себе через разлившуюся Ташань. Пьяный Виктор, ошалев, набрал полные мехи воды и закричал: «От воды вся музыка на свете! Теперь моя гармошка соловьем запоет!» Ну, думали, пропала гармошка. А он высушил ее, поколдовал, пошептал, пощупал — и снова запела она в его руках, как пастушья свирель ранней зарей на околице села.
Играет Виктор вдохновенно. Откинет голову, выставит грудь и что только не вытворяет пальцами. Смотришь на них — и не верится, что они человеческие; кажется, маленькие чертенята прыгают и кувыркаются на блестящих пуговках…
Только растянул Виктор гармошку — дело пошло совсем по-другому. Хата так и загудела, так и загремела. Кто сроду не танцевал — и тот пошел вприсядку.
Кузька лез целоваться к Дорошу и кричал: «Вот с кем мы поднимали животноводство!» Услышав музыку, он замолчал, вышел на середину хаты. Виктор стал играть гопак, сначала медленно, тихо. Помрачневший, молчаливый Оксен, услышав, расправил плечи, повел ими раз, другой, будто нехотя прошелся по горнице, плавно ступая на носках, и вдруг, встрепенувшись, сыпанул по полу такой головокружительной дробью, что у всех дух захватило. Потом остановился как вкопанный, словно раздумывая, что делать дальше, раскинул руки, крикнул «асса» и пошел по хате на манер лезгинки, упруго выбрасывая вперед носки сапог и приложив одну руку к груди, а другую отводя в сторону. Кузька, увидев такое дело, некоторое время стоял, тупо глядя перед собой, потом дико гикнул и начал притопывать каблуками как попало. Плясал он неумело, втянув голову в плечи, на одном месте или размахивал ногой взад-вперед, желая, очевидно, рассмешить зрителей. Хотел пойти вприсядку, но упал, его подняли и вытащили в сени проветриться.
Бовдюг и Латочка тем временем спорили о родословной царицы Екатерины. Бовдюг говорил, что она австриячка, а Латочка доказывал, что «хранцуженка». Бовдюг уверял, что она жила с Гришкой Орловым, а Латочка бил кулаком по столу и доказывал, что это брехня, путалась она со всеми, а жила только с Потемкиным-Таврическим, и что Распутин был артист и поэтому великие князья никак не могли отравить его варениками.
— А царя Миколку в Сибири стукнули,— не унимался Бовдюг.
— Что? — недоверчиво уставился на него Латочка.— Что ты брешешь! Он убежал за границу.
— Убежал?
— Убежал.
— Тогда пойдем и спросим у залужского Микиты, если ты говоришь, что он убежал…
Павло Гречаный с грустью глядел на пустые миски, потом вспомнил, что у него дома есть теленочек, которым его премировали по настоянию Дороша; когда он привел теленочка домой, тот лизал ему руку, тыкался мордочкой в рукав и пил молоко из бутылки. Эти воспоминания до слез растрогали Павла. Чтобы люди не видели, как он плачет,— вышел в сени, сел за дверью на мешки и там уснул.
Гната так и подмывало пуститься в пляс, но болела рука, и он только притопывал да бесшабашно присвистывал.
