«Да,— думал он теперь, лежа под диким терном,— когда-то я был добрым, а они сделали меня злым. Что ж. Пускай так и будет. Я им этого не прощу».
Позади что-то зашуршало, и не успел Тимко обернуться, как чьи-то теплые, ласковые руки закрыли ему глаза. Он повернул голову и увидел над собой улыбающееся лицо Орыси.
— Что, испугался? — шаловливо спросила она и села возле него.
Тимко лег на спину и закрыл глаза. Сквозь разорванную рубашку были видны царапины на груди. У Орыси жалобно дрогнули опаленные солнцем губы.
— Где ты так исцарапался? — спросила она, робко притронувшись к загорелой шее Тимка.
— С Федотом подрался…
— Из-за чего?
— Старые счеты.
Она нежно, жалостливо положила его голову к себе на колени и внимательно стала разглядывать его лицо, стараясь увидеть в нем что-то такое, чего прежде не замечала. «Вот этих морщинок возле носа раньше не было»,— подумала она. В эту минуту Тимка укусил в ногу овод, хлопец, сердито дернув ногой, нахмурился, и морщинки возле носа стали еще отчетливее. «Это у него сердитая морщинка. Это оттого, что он много сердится». Орыся ненавидела, готова была убить тех, кто обижает и мучает ее любимого. Ей даже в голову не приходило, что больше всех она сама терзала его и что из-за нее, из-за их мятежной, осужденной всем селом любви он больше всего страдает.
Увидев распухшее ухо Тимка, на котором засохла кровь, Орыся так и вспыхнула. Ей хотелось прикоснуться к нему пальцами, но она боялась сделать ему еще больней и только легонько дула, охлаждая его своим дыханием. «Он так похудел и почернел. Это от работы. И волосы его уже не такие черные и блестящие, как раньше, а выгорели на солнце. О чем он сейчас думает?»
— О чем ты сейчас думаешь? — спросила она, целуя его в переносицу.
— Что? — вздрогнул он и широко открыл глаза.
— Ты задремал?
— Угу.
Он пристально вопросительно посмотрел на нее снизу вверх, но она молчала. Тогда он снова закрыл глаза и прижался головой к ее теплым упругим ногам.
«Он очень устал, вот и дремлет. Он работает теперь день и ночь, а это нелегко…»
— Тимошка, журавлик мой, пойдем к нам на сеновал. У нас никого дома нет, укрою тебя, приголублю, подушечку принесу вышитую. Спи хоть до вечера.
— А что люди скажут?
— Ай! Что нам люди? — с досадой тряхнула головой Орыся.
— Нет, я так немного подремлю.
— Ну спи. Я буду сидеть тихонечко.
Но подремать не пришлось — в яру послышалось: «Гей, гей!» — кто-то гнал быков на водопой.
Орыся вскочила, оправила измятую юбку, растерянно взглянула на Тимка.
— Приходи вечером на это же место,— прошептал он, целуя ее в шею.
— Хорошо. Приду.
Она подхватила с земли охапку хвороста и побежала по тропинке вниз, вдоль ручья.
Вечером они встретились там же, и Орыся попросила Тимка:
— Пойдем куда-нибудь подальше. Тут темно, как в могиле.
Тимко взял ее за руку и повел краем оврага. На опушке леса они нашли стожок пахучего клевера и сели, тесно прижавшись друг к другу. От сена приятно веяло теплом. Вверху — звездное небо, в котором серебряным коромыслом повис Млечный Путь, внизу, у самых ног,— трояновская долина, окутанная сизой мглой ночи.
— Тимко, скажи, почему это так: людей на свете много, а сердце любит только одного? — тихо спросила Орыся.
— Кто ж его знает. Я где-то читал в книжке, что душа душу ищет. Вот как встретятся такие души, у которых все одинаково, так и полюбят друг друга.
Орыся повернула к себе голову Тимка и поцеловала в щеку за то, что он такой умный, и долго молча гладила его буйные кудри любящей рукой.
