Это Бледная дева. Павлик представлял ее иначе – красивой и прозрачной, в белом платье. Он никогда не думал, что явление Бледной девы – это так страшно. Витька не рассказывал историй про Бледную деву, считал их глупыми. Напрасно.
Бледная дева забирает только мальчиков. Некрещеных мальчиков. Павлику вдруг мучительно захотелось быть крещеным мальчиком, чтобы это лицо исчезло…
Рот искривился плотоядным оскалом – и Павлик подумал, что сейчас умрет, потому что лицо это было ему знакомо, слишком хорошо знакомо, чтобы перепутать… Бледной девой была их с Витькой мать!
– А зачем, интересно, по мобильнику говорили, что его надо выключить?
– Ну, наверное, маньяк убивал только непослушных детей.
Нет, нет, не может быть! Она пьяница, да. Говорят, что она плохая мать, – но это неправда, она хорошая, просто у нее тяжелая жизнь, так и Витька говорит. Она просто абортов не делала, как некоторые! Она даже плакала, когда они с Витькой уезжали в интернат! Она веселая, она не может убивать детей, это неправда!
Мишка Воскресенский высунулся из-под одеяла и спросил у приютских:
– А если «Отче наш» три раза прочитать, датчик сломается?
– Господь всемогущ… – расплывчато и неуверенно ответил приютский.
Лицо прижималось к стеклу с издевательской улыбкой: может, Павлик, еще как может! Некрещеных, непослушных, ненужных никому детей надо убивать, затаскивать на дно реки и скармливать рыбам.
А еще… Их мать была красивая – во всяком случае, Павлик так считал. Не утром, конечно, а обычно. И от того, что она явилась ему такой уродливой, он заплакал. И тер глаза, чтобы не видеть ее за стеклом, забыть, навсегда забыть опухшее лицо с заплывшими глазами и волосами дыбом!
– Пашка, ты чего? – спросил приютский. – Ты чего ревешь?
– А вот говорили, что нечего малышне рассказывать страшилки… – вздохнул его товарищ.
– Пашка, ты чего, испугался, что ли?
– Он же некрещеный, его Господь не защищает, – едко вставил Мишка Воскресенский.
Павлик не мог остановиться, всхлипывая громко, на всю спальню, – будто что-то толкало слезы изнутри, встряхивало плечи. И хотелось закричать: «Нет, нет, нет! Пусть бы этого не было! Пусть бы я ничего не видел!» Но Павлик не сумел ничего выговорить и от этого расплакался еще горше.
– Пашка, ты это… Не реви… – Приютский встал и подошел поближе. – А то нянечка услышит…
– Надо Витьку позвать, пока никто не пришел, – предложил второй.
И они позвали Витьку – он пришел сразу, потому что думал, будто Павлика кто-то обидел. Павлик все равно не смог успокоиться, хоть и собирался сказать, что его никто не трогал. Слезы бежали сами собой, уродливое лицо матери все время всплывало перед глазами, внутри все переворачивалось, и слезы лились с новой силой.
Витька усадил его на кровати, завернув в одеяло, встряхнул раза два – не помогло. И Павлик понимал, что надо успокоиться, все объяснить, иначе Витька будет считать его нытиком, но стоило оторвать руки от лица, и взгляд снова падал на окно…
– Пошли отсюда, – буркнул Витька. – Чайку попьешь у нас, кинцо посмотрим, а?
Павлик закивал – чтобы не видеть больше этого окна! – и начал сползать с кровати на пол.
– Мимо тапок не промахнись! – Витька поправил одеяло у Павлика на плечах.
* * *
К вечеру пошел крупный мокрый снег и дунул западный ветер – Ковалев промок, продрог и промочил ноги, а потому надеялся поскорей переодеться, погреться у печки и выпить горячего чаю. Кроме того, у него болела рука, и это добавляло злости и раздражения.
Но дома его снова ждала Ангелина Васильевна – на этот раз Ковалев нашел ее визит чрезмерной навязчивостью.
– Что вам от меня нужно? – спросил он вовсе не любезно.
– Здравствуйте, Сергей Александрович, – с грустной улыбкой сказала она, не обращая внимания на его недовольный тон.
Он скинул куртку и ботинки, молча протопал в комнату и прикрыл двери, собираясь как минимум переодеть носки. Вообще-то хотелось демонстративно повесить их на веревку в кухне, но Ковалев так и не решился этого сделать, отчего впал в еще большее раздражение, и швырнул мокрые носки в пакет с грязным бельем.
Ангелина Васильевна терпеливо ждала, когда он вернется. Старая ведьма!
– Что за ерунду вы тут рассказывали моей жене? – спросил Ковалев, включая чайник.
– Я рассказала вашей жене чистую правду: моя бабка действительно нагадала когда-то, что здесь вас ждет смерть. Но о верности этого гадания я ни слова не говорила.
– Я понимаю, вы хотите, чтобы я уехал. Но я и так уеду через месяц, не переживайте. Я уже сказал, что ваша дочь меня не интересует. Что еще вам нужно?
– Вы, к сожалению, не уедете. – Ангелина Васильевна вскинула немигающие глаза – будто потянула в водоворот.
– У меня отпуск пятьдесят шесть рабочих дней. И можете не беспокоиться, я уеду, как только закончится срок Аниной путевки.
Она не стала Ковалева разубеждать, но посмотрела на него снисходительно, как на глупого ребенка.
– Я слышала, вас укусила собака.
Ковалев сосчитал до пяти, чтобы не выругаться вслух. Черт его дернул обратиться за помощью в санатории – надо было сразу ехать в комендатуру!
