Юлия подумала и сказала, что, по ее разумению, подобный случай мог бы стать предметом обсуждения на школьном собрании, где следовало бы расставить все точки над «и», разъяснив детям, что Чарльз пошел в родственников по линии матери, а они все родом из Уэллса, где, как хорошо известно, в горах живет народность, которая отличается своим невысоким ростом, смуглым цветом кожи и ангельским голосом.
– Кстати, у Чарльза прекрасный голос, – добавила она.
В душе господин Экклес вовсе не думал, будто лекция о родословной Чарльза может повлиять на отношения на игровой площадке. Ему было ясно, что ребенок рос «маменькиным сынком», и теперь должен платить за свою изнеженность и мягкость. Однако Юлии он улыбнулся.
– Я прослежу за этим сам, а их учителя попрошу быть к нему повнимательнее.
Юлия вернулась к Чарльзу с коляской и осталась вполне довольна собой. Она пригласит господина Экклеса на чай, чтобы тот, когда придет время, посодействовал Чарльзу в сдаче выпускного экзамена после начальной школы с гарантией поступления в среднюю школу.
Юлии к тому времени еще не было тридцати, Уильям только что разменял свой третий десяток. Господин Фурси сделал его своим равноправным партнером и все меньше и меньше времени проводил в лавке. Это очень устраивало Уильяма, потому что, как бы сильно ни любил свою семью, он чувствовал себя сторонним наблюдателем в безукоризненно чистом домике с двумя тихими благовоспитанными детишками. Ему действительно совсем не приходилось их видеть, кроме нескольких часов во время субботнего ужина, когда Юлия, разделав тушку цыпленка, накладывала первую порцию в его тарелку, а он тем временем послушно сидел во главе стола. После еды Уильям помогал ей убирать со стола и мыть посуду, а затем шел на свой участок. Там он работал по нескольку часов до наступления темноты и приходил домой поздно вечером, особенно летом.
Юлия ничего не имела против.
– В этом году просто замечательная капуста, – говорил Уильям. – Только взгляни, какая репа. – И что бы он не принес на кухню, все показывал Юлии с такой гордостью, что ей ничего не оставалось, как восхищаться этими овощами, чтобы не разочаровать мужа.
«Насколько непритязательный человек: как мало ему надо для счастья», – думала Юлия. Изредка они ходили в кино, оставляя детей под присмотром пожилой соседки. Юлии нравились американские фильмы с красивыми танцами и любовными драмами, а Уильям предпочитал вестерны. Если фильм оказывался скучным, тогда проявлялась дурная привычка Уильяма: он откидывал голову на спинку сидения и громко храпел.
В последний раз, когда они ходили вместе в кино, вдруг во время особо страстной сцены фильма раздался необыкновенно раскатистый и заливистый храп.
– Проснись! – зашипела Юлия, пихая его локтями в бок, – проснись, идиот!
Уильям, крепко заснув, почувствовал резкую боль от ее острого локтя и подпрыгнул.
– Что? Что? В чем дело? – к тому времени зрители зашипели на них обоих. Юлия в слезах ринулась к выходу, Уильям последовал за ней.
– Я больше никогда не пойду с тобой в кино, – рыдала она. – Я не позволю тебе делать из меня идиотку!
Уильям покраснел и совершенно растерялся. «Как может тот, кто ненавидит любое проявление романтических чувств дома, сидеть и пялиться во все глаза на это на экране. От этого, кажется, можно свихнуться», – думал он про себя. Однако вслух не произнес ни слова, поскольку считал, что ему повезло с такой женой, как Юлия. Она безупречно вела хозяйство, и у них было двое прекрасных детей. Только вот время от времени его мучила невыносимая боль в пояснице. Иногда вид полногрудой девушки, пришедшей к нему в лавку, дико возбуждал его и он оказывался на грани вероломства. Дома, несмотря на то что они с Юлией спали в одной кровати, она крайне редко позволяла ему заниматься любовью. Даже в тех случаях, а их можно было сосчитать на пальцах, когда Юлия разрешала супружескую близость, он знал о ее неприязни к этому акту и чувствовал себя скотиной за подобное осквернение ее тела.
Много лет спустя он вынужден был признаться Чарльзу во время одной из не частых бесед на весьма щекотливую тему:
– Видишь ли, секс – это не совсем то, что нам подают в красивой упаковке.
В ответ Чарльз только снисходительно улыбнулся. К тому времени ему было известно о сексе все.
– Думаю, ты прав, отец! – Они возвращались домой пешком в полном молчании, и Уильям ощущал горькое чувство невостребованной необходимости поговорить со своим сыном, а Чарльз тем временем представлял теплый и влажный гротик Бренды Мейсон.
Хулиганство на игровой площадке в начальной школе не прекращалось. К счастью, Чарльз нашел себе друга, который даже не показался мальчику чужаком.
– Ты тоже из Уэллса? – спросил его Чарльз, набравшись храбрости.
– Нет, я – еврей.
– Как это? – удивился Чарльз.
– Это такая религия. Она отличается от протестантской и католической… просто отличается, и все.
Чарльз посмотрел на него.
– Как тебя зовут?
– Эммануэль. Но многие называют меня просто Муня.
