Тер очки смущенно Чесночок. Командование его к отряду комиссаром приставило. Чтоб не было революционного разложения, глодавшего части повстанческой красно-овощной армии, как тля поганая. Очкарик был неплохой, толстоватый, одышливый, с желтизной – говорил, что не так хранили при старом режиме, – и все черкал что-то в блокнотиках. Робея и смущаясь, признался Редисочке, что писателем хочет стать. Псевдоним себе даже выбрал звучный. «Бабель». Произнес он его, когда с Редисочкой на завалинке курили, ночью. Не спалось Редисочке. А тут и очкастый, курит.
– Псевдоним даже выбрал, – сказал Чесночок, смущенно.
– Какой? – сказала Редисочка, затянувшись аж до рвоты, как полагается роковой женщине.
– Бабель, – сказал Чесночок.
– Ёбсель, – сказала Редисочка.
Рассмеялась хриплым голосом. Взмахнула черной гривой, осыпав вшой – второй месяц не мылись, все в походах, усмиряли тупых, рабски покорных Картофелей средней полосы, что не хотели революционную армию кормить, – встала.
Куда Вы, – сказал Чесночок, встав.
– Ты мне не выкай, вша интеллигентская, – сказала Редисочка.
– Я к вам.. ты… ты товарищ прости, – сказал Чесночок.
– Но я знаю, ты гимназистка, – сказал он.
– Из приличной семьи, – сказал он.
– Я… Вы… ты… – сказал, замявшись.
Стал вдруг неловко лапать Редисочку, сорвал косынку с плеч нечаянно, тыкался очками, словно щен слепой. Лысина, потная, к Редисочке клонилась. От жалости, сердце вдруг заполонившей, Редисочка не отталкивала. Но не отвечала, губы сомкнутыми держала. А вот ноги раздвинула, легла. Чиполлино все равно последние пару дней словно с цепи сорвался, все плакал, кричал, да перья на себе рвал. Да и с Земляничкой все чаще в кусты уходил, по грибы да ягоды. Редисочка эту Земляничку ненавидела. Та, посконная русская ягода, алела молчаливо на тачанке с медикаментами. В расстрелах не участвовала. Словно блядь руки запачкать боялась. Пизда ебаная! Толкнуло что-то в бедра. А, Чесночок усиком тычется, вспомнила Редисочка, приподнялась.
– Я ведь… я ведь, Редисочка, тоже, тоже.. – бормотал Чесночок.
– Грязь, вековое рабство, черта оседлости… – бормотал он.
– Варвары эти, Хмельницкий, – бормотал он.
– А я ведь поэт, совсем как баклажан что «багрицким» назвался, – бормотал он.
– Вот послушайте, – сказал он.
Встал, застегнулся, – и это все, разочарованно подумала Редисочка, поправил очки, понюхал руки.
Задекламировал:
Я твой щен а ты моя волчица
Над дорогой пыль революционная кружится
Мы с тобой любимый человек, революцию установим навек
Маршрирует нам навстречу солнце, марширует звезды, марширует небо
Знай, где бы ты не была, и где бы я не был
Мы с тобой возьмем в руки винтовки, и без всякой на ха подготовки
Вспорем небу реакционному брюхо, чтобы в нем как в голодном ухало,
Вспорем кишки гребаной старой жизни, гребаным предрассудкам
Я вижу это своим передовым рассудком
ты меня обнимешь нежно,
я скажу тебе – товарищ, дай свою руку, дай мохнатки кусок, ты ответишь:
вот товарищ лобок, вот, товарищ, рука, бери.
Только не об-ма-ни
Я в ответ громыхну криком устаревшего товарища бога
Не ломайся, ты ж не целка, не-до-т-ро-га
Ты в ответ прошипишь шипом кошки котом покрываемой:
я подарю тебе товарищ ночь не-за-бы-ва-е-му-ю
Я закричу, вздернусь, завоплю и спущу тебе в трубу фалопиевую
Не ссы, товарищ подруга, мы переименуем ее в краснофлотиеву
А мои реакционные семенники и мошонку мы назовем
– товарищи яйца и граждане семенники.
Весь мир мы с тобой переназовем и изменим, искореним и просветим
Только сначала товарищ мохнатку обвафлим!
.. постоял, прерывисто дыша. Скукотища какая, подумала Редисочка, садясь на корточки и платком промокаясь. Матрос Чиполлино бы уже так вставил, что глаза на затылок сбежали, как буржуи реакционные от красных проскрипций. Интеллигенция гребаная. Очкарик, все еще тяжело дыша, спросил:
– Ну, как товарищ? – спросил.
– Фигня, – честно, по-товарищески, отрезала Редисочка.
– И стихи твои фигня, – сказала она.
– И трахаешь ты фигово, – сказала она.
– Один толк от тебя, записочки записывать, – сказала она.
– Да и те, небось, фигня, – сказала она.
Повернулась, ушла. Заснула, перед тем как в сон провалиться, услышала рыдания сдавленные. Тоже мне… «бабель»!
